Она уже сидела на стульчике перед серебряным зеркалом, и челядинка-угринка расчёсывала её слегка тронутые сединой пышные волосы.
– Правда, – отозвался Коломан. – Я её даже видел. Сидели вместе в аманатах у полоцкого князя Всеслава, разлюбезного родича моей дорогой матушки.
– Она дикая, страшная лицом?
– Примерно как ты. Даже чуть краше.
– Коломан! – прикрикнула на него Анастасия. – Не веди себя как несмышлёный ребёнок. Твоя супруга – уважаемая всеми госпожа, племянница славного рыцаря Роберта Гвискара[237].
– Блаженной памяти грабителя и бродяги, почившего в Бозе на острове Кефалиния[238]. Аминь! – с язвительной усмешкой добавил Коломан, сложив молитвенно руки.
– Этот, как ты сказал, грабитель и бродяга, был доблестен и храбр! Он одержал столько побед над врагами, сколько тебе, желторотый птенец, не снилось в самом сладком сне! – вспыхнула возмущённая до глубины души Фелиция. – Ты не имеешь никакого права так отзываться о нём!
– Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Надо же, какой ты разразилась тирадой! Никогда не думал, что ты способна на такую длинную речь, – съязвил Коломан. – Прямо будто брала уроки риторики в константинопольской школе.
– Перестань сей же час, мальчишка негодный! – гневно топнула ногой Анастасия. – Конечно, ты права, милая Фелиция, – с лаской в голосе обратилась она к задетой за живое герцогине. – Твой муж просто сильно устал. Иногда в него словно какой бес вселяется. – Старая королева всеми силами старалась затушить зреющий пожар войны между супругами. – Я к тебе, Коломан, пришла с речью о посольстве. Король хочет послать в Киев бана Уголана. С ним поедет и наш списатель-грек, Авраамка. Вот и накажи им, пусть так молвят брату моему, князю Всеволоду: «Император Генрих ранее держал сторону твоих врагов, давал помощь против тебя покойному князю Изяславу. Мы же, угры, извечные друзья и союзники Киева. А с Генрихом мы сами разберёмся, то наш спор вековой». Пусть напирают на старое, на союз германца с Изяславом. Тогда князь Всеволод насторожится, станет косо глядеть на своих непокорных племянников – Святополка и Ярополка, сынов Изяславовых, на старую ведьму Гертруду, мать Ярополка, и на жену его Ирину, дочь мейсенского[239] графа, заподозрит их в тайном сговоре с императором.
– Ирина – писаная красавица, – мечтательно вздохнул Коломан. – У неё белая кожа и волосы, как колосья спелой пшеницы. Она так молода! Она как кобылица в чистом поле. Кирие элейсон!
– Я дам тебе, сынок, добрый совет. Никогда не гляди на прелести чужих жён. И не завидуй их мужьям. Ну, я должна идти. Живите с миром, дети мои.
Старая королева, шурша длинным платьем, вышла.
Коломан приказал слуге разоболочить себя и повалился обратно на постель. На душе у него стало спокойно – Анастасия всегда умела дать мудрый совет. Видно, князь Всеволод в самом деле не хочет войны.
– Что ты говорил о княгине Ирине? – тормошила Коломана за плечо жена.
Коломан лениво открыл единственный видевший глаз.
– Ничего. Я её едва знаю.
– Она красива, а я нет. Ты это хотел сказать?!
– Ты здесь ни при чём. Не учиняй мне тут криков и слёз, – недовольно поморщился Коломан, взирая на хищный горбатый нос Фелиции.
– Ты тоже хороша, – добавил он, желая её успокоить. – У тебя красивые волосы, большая грудь. Господь наделил тебя многими прелестями.
О, как любит лесть эта сицилийская ведьма, как подбежала она к зеркалу, с какой улыбкой смотрится в него!
Коломан в мыслях похвалил себя за сообразительность – с самовлюблённой нурманкой так и надо, она приемлет самую примитивную и грубую лесть. Пусть теперь хоть целый день вертится перед зеркалом и воображает, что она неотразима. А в конце концов, какая ему, Коломану, разница. Она – дочь сицилийского герцога, с которым нужен союз против посяганий Венеции и против германского императора, и это главное.
– Вчера на охоте я убила дикого кабана, – похвасталась Фелиция. – Сначала я пронзила его копьём, а потом секирой отсекла голову!
«Как она груба! Кирие элейсон! Грехи тяжкие! – Коломан заворочался под одеялом. – Как начнёшь что-нибудь рассказывать, слушает, раскрыв рот. И похотлива, как кошка».
Герцогиня выбежала на плач ребёнка, а королевич повернулся на бок и, чувствуя подступившую усталость, стал думать о посольстве на Русь, об Авраамке. Но мысли его путались, в голове всё перемешалось, и наконец в тот час, когда в слюдяные окна ударил прощальный золотистый луч угасающего солнца, он крепко и безмятежно заснул.
