Тальцу навстречу попался сотник с сабельным шрамом, тот самый, с которым говорил он, лёжа в засаде на кургане. Он злобно смеялся и тащил за косы черноволосую молодую печенежинку. Та отчаянно отбивалась, вопила, вырывалась из цепких рук воина, тогда сотник повалил пленницу в густую траву и стал с яростью сдирать с неё рубаху и синие шёлковые шаровары.
Как дикие звери, радовались своей удаче победители.
«Дикари! Господи! Ничтоже человечьего!» – Талец закрыл лицо руками.
«А у нас на Руси?! Что, инако?! Да нет, то ж самое! – подумал он с горечью. – Нечему тут дивиться. Весь мир наш таков, всюду царят в нём зло да насилье».
Он подъехал к берегу реки, спешился, снял шелом и, зачерпнув воды, долго с жадностью и наслаждением пил.
– Русский воевода, ты спас мне жизнь! – К нему подошёл надменный барон Карл и с уважением подал руку. – Знай: сегодня ты приобрёл друга!
…К шатру Коломана в туче пыли подлетел высокий седобородый печенежский всадник. Круто осадив коня, он порывисто соскочил наземь.
Королевич сидел у входа в шатёр на резном стульчике. Печенег встал на колени, склонил голову и положил у его ног харалужную, подёрнутую синевой саблю с кровавым рубином на рукояти.
– Прими клятву на верность! Ты – мой господин, Коломан! Я, хан Кеген, теперь твой воин! Я и моё племя будем служить тебе и королю угров! Я сказал!
Несмотря на унижение, он был горд, этот хан Кеген. Даже побеждённый, сохранял хан своё достоинство.
Талец невольно сравнил его с тем угорским сотником и удивился своим мыслям: «Чепуха лезет в голову. Разве ж таких людей равнять мочно?»
Коломан взмахом руки подозвал епископа Купана.
– Крестить хана Кегена и его племя! – приказал он коротко и повернул голову к Тальцу.
– Возьми от меня за доблесть. – В руках королевича сверкнула золотая воеводская гривна. – Этой победой я обязан тебе.
Над Эстергомом стояло жаркое марево, пот градом катился с потемневших от загара лиц. Авраамка укрывался от духоты в каменных палатах королевского замка и без устали скрипел гусиным пером – он переводил с греческого на латынь старые ромейские хроники.
Но надолго в покое его не оставляли: то вызывал к себе король Ласло, приставал с расспросами о Константинополе и о Руси, озабоченно хмурился, постукивая костяшками пальцев; то он принуждён был читать вслух священные книги Евангелия королеве Аделаиде и её дочерям, занятым вышиванием воздухов[235]; то герцогиня Фелиция приказывала ему разъяснить какое-нибудь вновь услышанное, незнакомое доселе мадьярское или славянское слово.
Крутился Авраамка, как белка в колесе, спешил из покоя в покой – всем был он нужен, и всем надо было угодить. Не допусти Господь впасть в немилость – начнут травить, распускать про него нелепые слухи и небылицы, вся гончая свора придворных набросится на него, готовая растерзать, как зайца на охоте.
Ещё того мало: узнав о победе над печенегами, король устроил в лесах за Вишеградом ловы, и Авраамке велено было неотлучно находиться при особе его величества.
Шумная толпа разряженных баронов выехала из города рано утром. Под сенью дубов и буков не было, правда, так жарко, и Авраамка даже немного радовался, что очутился на свежем воздухе, вдали от городской пыли и суеты. Утренний лес наполняло множество звуков, щебетали птицы, у подножий холмов журчали ключи с целебной, горьковатой на вкус водой.
Король велел разбить на широкой поляне лагерь, поставить свой большой шатёр и, окружённый телохранителями, предался отдыху.
Постарел, погрузнел Ласло, редко в последнее время ходил он в походы, выезжал на охоту, больше сидел затворником и молился о спасении души. Льстивые монахи и епископы уже поговаривали о причислении его после смерти к лику святых.
Авраамка на раскладном стульце расположился посреди поляны. В окружении пышной свиты унеслись в лес королевские дочери, занятые соколиной охотой; герцогиня Фелиция, вооружившись секирой, ускакала со своими нурманами ближе к Дунаю полевать вепря; стихли вдали крики ловчих и шумный галдёж лихих охотников, увлечённых зычным голосом герцога Альмы.
Авраамка недоумевал: зачем это король позвал его сюда? Или хочет поведать нечто тайное и важное?
Догадки смышлёного грека вскоре подтвердились. Ласло через начальника стражи вызвал его в шатёр.
Низко поклонившись, Авраамка скромно присел на кошму. Король, светлоглазый, полный, с круглым, лоснящимся от пота лицом, в коротком полукафтане и суконной шапке голубого цвета, пил из окованной серебром чаши молодое виноградное вино. Он натянуто улыбался, хвалил Авраамку за переводы, обмолвился добрым словом о Тальце. Грек напряжённо ждал, что будет дальше.
