Шумно было с утра на улицах мадьярской столицы. Высоко в воздухе реяла русская хоругвь с белоснежным архистратигом Михаилом, по каменной мостовой гулко вышагивали разномастные кони, на них в богатых одеждах – в мехах, парче и шёлке – красовались длиннобородые бояре и дружинники. Впереди всех держался на вороном скакуне худой скуластый боярин Чудин, морщинистое лицо его было строго, сурово, брови сведены в линию, на шее выдавался острый кадык. Следом за ним ехали молодые удатные рубаки-мечники; их весёлые бедовые глаза скользили по толпе, останавливаясь на красивых румяных молодках в ярких саянах; на лицах проступали мечтательные улыбки при виде придорожных кабаков.
Талец вместе с другими воеводами и баронами ожидал посольство в обширной гостиной зале дворца. Сердце его сжималось в волнении, хотелось подать хоть какую весть о себе, расспросить о дядьке Яровите, о Милане. Может, встретится кто знакомый среди киевских дружинников? Он был почему-то уверен, что такой человек обязательно сыщется.
И совсем не удивился Талец, когда подошёл к нему кряжистый молодец в дощатой брони и шёлковом синем плаще, вгляделся пристально в лицо и ахнул:
– Талька?! Ты?!
– Бусыга! – воскликнул, заключая в объятия старинного соратника, Талец. – Здорово, хлопче! Вот уж не чаял!
Усатое лицо Бусыги обрамляла русая бородёнка, голова у него была наголо обрита, только чуб вился над челом замысловатым колечком.
Ухватив дружка за руку, Талец вывел его через долгий переход на задворки замка. Они встали у узкого стрельчатого оконца.
– А я думал… Ты тогда, на Оржице, головушку буйну сложил! – взволнованно рёк Бусыга. – Горько сокрушался о тебе дядька твой, Яровит!
– Да не, мя поранили токмо. Ну а после… – Талец стал подробно рассказывать о своих мытарствах, поведал о Царьграде, об Авраамке и о битве с печенегами.
Бусыга зачарованно слушал.
– Да, поносил тя ветер! – изумлённо качал он головой. – Но, руку на сердце кладу, завидую я тебе! Лихо было, да скучать не пришлось!
– Ты б о Руси, о Киеве мне поведал. Как тамо ноне? – попросил Талец.
– А! – отмахнулся Бусыга. – Князь Всеволод состарился, в походы не ходит, лежит днями в постели, болеет. С сыном его Володимиром хаживали на половцев, били их, гнали взашей. Полон отбирали. Ну, ещё на вятичей два раза ходили, на Волыни с Ростиславичами ратились. Боле и вспомнить-то неча.
– А дядька мой, Яровит? Всё весточку ему хощу о себе дать.
– Дядька твой, как ты пропал, распалился сердцем. Когда Чернигов мы у князя Ольга отымали, зарубил он Ратшу.
– Как зарубил? Ратша – этакий храбр могутный!
– Не ведаю, как случилось. Верно, мстил за тебя Яровит. Никого тогда из бояр крамольных не пощадили. Воеславу, отцу Роксаны, княгини Глебовой, голову в сече снесли.
– А о Милане, жёнке Ратшиной, ничего не слыхал? – сорвался с уст Тальца вопрос. Он и сам не знал, зачем спросил.
Бусыга погрустнел, прикусил губу.
– Ладная была девка. Задорная, шустрая и красой не обижена. Тяжко сказывать тебе, друже… Утопла она… Как Ратшу порубили.
– Что?! – Талец почувствовал, как к горлу его подкатил ком.
– Да вот тако вышло, – развёл руками Бусыга. – Ну а дядька твой воротился в Новый город. Посадник ноне тамо. Муж он башковитый, сам знашь. Вот слыхал я, оженился на какой-то тамо вдове купецкой, с двумя чадами поял бабу. Чую, вот рад будет, как сведает, что ты жив-здоров. Да ещё и воеводствуешь тут у крулевича.
– Хлопче, ты уж обо мне ничё не сказывай, – с грустью попросил Талец.
– Почто?! – изумился, снова разведя руками, Бусыга.
– Пото как прошлое то. Ноне, вишь, как всё поворотило.
– Ну как скажешь. А что, друг Талька, вот смекаю: тут лепо, но не воротиться ль те в Русь? Други-товарищи-то у тя хоть тут есь?
– Есть один. Авраамка. Уж ему я по гроб жизни обязан.
– А жёнка, может? Чада?
– Вот сим покуда не обзавёлся.
– Дак чё ж тя тут держит?
– Как на духу отмолвлю те, Бусыга: не тянет назад покуда. Ты ж сам баешь: скукотища. Думаю, коль жив буду, ворочусь, и непременно. Тоскую, порою нощи не сплю, вижу пред очами рощу дубовую, яруг, Чернигов, Стрижень[240], собор Спаса. Но ведаю: место моё ноне тут, у угров. Они мя приняли, в воеводы возвели.
– Ну, как знашь. Да прости, я, Талька, так, сдуру.
– Ещё просьбу к тебе имею. – Талец положил десницу Бусыге на плечо. – Коль повстречается те в поле солтан половецкий, Арсланапа, не руби, оставь его мне. Старые с им у мя счёты. Молю Бога: дал бы мне сего зверя в руки! Он тамо, на Оржице, Хомуню, побратима мово, срубил!
– Что ж, уважу просьбу твою. А топерича, Талька, довольно чело хмурить! Пошли в кабак! Отведём душу!
…Они всю ночь сидели в продымлённой корчме с чёрными от копоти стенами, много ели, ещё больше пили.
Вкусен был мадьярский гуляш – густо наперченный суп с мясом и клёцками, ещё вкуснее – виноградное вино. Бусыга приналёг на болгарскую ракью и, опьянев, стал орать на всю корчму разудалые русские песни.
