Горцы, высоко ценящие личную отвагу, с каким-то беззаветным, чисто, мусульманским фанатизмом боготворят своего вождя. И когда перед сотнями появляется великий князь, смуглые, горбоносые лица как-то просветляются вдруг под косматыми, ужас наводящими на врага, папахами.
Между собою они любовно называют великого князя “наш Михайло”. Какие восторженные письма пишут они в свои далекие горные аулы. И каждое письмо сопровождается напоминанием, что им выпало великое счастье сражаться под командою родного брата Государя.
И после этого, какой жалкой, смехотворной должна показаться надежда Вильгельма всколыхнуть против России все мусульманское население Кавказа.
Австрийцы отчаянно защищали угнездившийся на крутом холме город. Главные силы неприятеля отступили, наконец, под стихийным натиском спешенных сотен, взбиравшихся на отвесные кручи и вырезавших кинжалами австрийские пулеметные команды.
Но чтобы задержать русских, отступление прикрывалось двумя ротами тирольских стрелков. Эти здоровенные горцы забаррикадировались в домах. Перекрестным огнем они обстреливали улицы. С крыш такали пулеметы. Великий князь первый въехал в этот город, встретивший его свинцовым ливнем.
Тогда старый, с изрубленным лицом всадник, герой нескольких войн, – количество боевых шрамов соперничало с числом крестов и медалей на груди, – отвесил низкий селям изумившему его молодому храбрецу-генералу.
– “Слава и благословение Аллаха великому джигиту…”
В устах поседевшего в кровавых схватках абрека – это высшая похвала.
Несмотря на близость довольно крупных австро-германских сил, хотя и отступавших, но зловеще спружинившихся в каких-нибудь трех, четырех верстах, великий князь остался ночевать в городе, назначив его штабом своей дивизии.
Все свободное время от кабинетной работы над картами-двухверстками, от совещаний с начальником штаба и командирами своих бригад и полков, Его Высочество отдает позициям. Великий князь поименно знает всех своих офицеров, до прапорщиков включительно.
– Львиное сердце и святая душа – характеризуют офицеры своего дивизионного. И вот уже все, до последнего человека готовы пойти за него в огонь и воду, вместе со своими всадниками.
Крутой берег большой реки. Наш берег, окутанный дымкою прозрачной ночи. Мягкие силуэты. Очертания. Легкие неслышные фигуры с тонкими талиями в черкесках и косматых папахах.
Ниже, по скату, железной паутиной лабиринтятся проволочные заграждения. Их не видишь во мраке, их чувствуешь. На другом берегу, еще выше, еще круче – то же самое у австрийцев.
