Мы с Санькой вошли в Дом культуры, разделись в гардеробе, стесняясь своего рабочего платья. Было очень чисто, горели люстры, разноцветно сверкая хрусталиками; буквально сиял натертый пол, откуда-то лилась негромкая торжественная музыка. В вестибюле стояли парни и девушки, молчаливые и тоже торжественные, в нарядных платьях.
— От страха прямо сердце в пятки уходит! — шепнула Санька.
Комната, где подавались заявления, была большой и тихой. В ней стояло несколько столов, за каждым сидела девушка, перед столами — несколько молчаливых пар. Мы с Санькой встали в конец ближайшей очереди. Девушка, беленькая и голубоглазая, непрерывно улыбаясь, быстро просматривала паспорта, протягивала бланки заявлений, показывала, как их заполнять. Точно так же перелистнула и наши паспорта, протянула бланки, объяснила подробно, где и что надо нам написать.
— Временная у нас прописка, — сказал я, хоть Санька и дергала меня за руку.
— Такие уж у нас условия, — девушка празднично улыбалась. — Только при регистрации у вас должны быть два свидетеля.
Когда уже шли к гардеробу, Санька сказала:
— Такое впечатление, что все на строительстве решили пожениться.
Оделись в гардеробе, вышли и встретили Гриньку, с ним была невысокая полная девушка в очках. Красивое черноглазое и чернобровое лицо девушки было значительно-строгим, и странно было видеть растерянно-присмиревшего Гриньку рядом с ней.
— Порадуем? — Санька подмигнула мне, подошла к ним, а я — за ней.
— Поздравляем вас! — громко выговорила Санька.
Девушка спокойно и обстоятельно оглядела ее, потом меня, чуть покосилась на Гриньку.
— Это механик Колосов и его кочегар Санька, — сказал Гринька.
— Галка, — девушка протянула сначала Саньке, потом мне свою короткую, сильную руку. — А только поздравлять нас еще рано, мы пока — в роли зрителей!
Гринька все молчал, совсем другого человека мы с Санькой сейчас видели! А еще месяц назад называл свою Галку плановиком и голубкой, снисходительно посмеивался.
— Ну, тогда уж поздравьте нас: мы с Сережей подали заявление!
— Поздравляю! — проговорила Галка, снова пожала наши руки.
Гринька молчал, стоял неподвижно.
— Гришенька, голубок, заснул?! — насмешливо протянула Санька.
Он вздрогнул, заторопился, сконфуженно подавая руку, одновременно опасливо косясь на Галку. Так ничего и не сказал, даже не улыбнулся.
Когда мы шли к выходу, Санька покачала головой, вздохнула:
— Ну и дела-делишки, Сережа, а?
Мы встретились с ней глазами и весело, громко захохотали.
— А ведь это только кажется, что Галка приручила Гриньку! Правда ведь? — проговорила Санька, когда мы с ней уже подходили к нашей трассе.
Я вспомнил, как, возвращаясь с совещания у Морозовой, подсел в кабину самосвала Гриньки. В тот вечер он сказал мне: «Если бы не хватило у меня сил, Серега, уехать тогда из страны синих гор, не было бы у нас с Галкой никогда нормальной жизни, уж потерь мне!..»
Я рассказал об этом Саньке.
Последний в эту навигацию грузопассажирский пароход «Александр Невский» уходил вверх по реке в восемь вечера. С нашего крана на нем поднимались тетя Нюра, Енин, Комлев и Пирогов, а всего с четырех кранов — шестнадцать человек. Но если для остальных это был только очередной отпуск, то тетя Нюра прощалась с рекой, на которой прошла ее жизнь. Все последние дни тетя Нюра была молчаливо-растерянной, отвечала невпопад, несколько раз ни с того ни с сего начинала плакать.
Еще накануне мы четверо, остававшиеся на кране — Смоликов, Катя, Санька и я, решили устроить проводы тете Игоре.
В утренний пересменок, когда все мы, как обычно, сидели за столом, тетя Нюра, не притрагиваясь к еде, молчала, изредка вздыхала тяжело. Широкое, полное и морщинистое лицо ее было бледным, большие серо-голубые глаза устало прикрыты веками. Она надела свое выходное платье, коричневое с белыми горошками. Седые редкие волосы были аккуратно зачесаны назад, собраны маленьким узелком на затылке. Все ее большое полное тело как-то обмякло, ссутулились плечи.
Все мы понимали, что́ это за день в жизни тети Нюры, тоже молчали, завтракая.
— Тетя Нюра, — тихонько проговорила Санька. — Какой же у вас все-таки стаж перед выходом на пенсию?
Тетя Нюра спокойно посмотрела на нее своими большими глазами, ответила не спеша:
— А и сама не знаю, Санечка… То есть по документам-то сорок лет, а плаваю я, как себя помню. Даже и родилась я, Саня, на барже сибирского купца Громова, знаменитого по тем временам. Мой отец шкипером у него ходил. И до этих самых мест, где мы сейчас находимся, спускался Громов, скупая пушнину.
— А родители ваши давно умерли? — тоже негромко спросила Катя.
— Отца еще Колчак расстрелял, а мать потом, в коллективизацию, кулаки убили. Кондовые они тут были, до полсотни лошадей имели, им новая жизнь — острый нож! А мать — молодая еще была, горячая, надоело ей спину на хозяев гнуть, комитет бедноты возглавила.
— Тетя Нюра, вы меня простите, — сказала Катя, — но как это получилось, что одна вы остались?
Тетя Нюра слегка улыбнулась.
