— Спешишь ты по молодости лет, Катенька. Как же я одна, если вы все вокруг?.. И в свое село поднимусь отсюда, одна не буду, у меня, знаешь ли, родни полно!
— Катя про личную жизнь, тетя Нюра, — несмело вставил Миша.
С кромки берега послышались сигналы самосвалов. Енин сказал:
— Ну, работаем, Миша, последнюю смену перед отпуском? — поднялся из-за стола. — Спасибо, тетя Нюра.
— Так как же насчет общественной и личной жизни, тетя Нюра? — тоже вставая, спросил Миша.
Она пристально посмотрела вслед Енину, вздохнула:
— Последнюю смену…
Миша перестал смеяться:
— Ну, пойду работну.
— Последняя смена, — повторила тетя Нюра, помолчала, посмотрела на Саньку с Катей, улыбнулась наконец. — Да знаю я, девки, знаю, про какую мою жизнь любопытство вас разбирает! Была и она у меня, была… — Медленным спокойным движением она сдвинула с уха седую прядь волос, показала маленькую сережку: — Видите, красавицы?
— Видим, — в один голос проговорили Санька с Катей.
— Подарил он мне эти сережки да на войну ушел, погиб уже под Берлином, — и продолжала сидеть так же спокойно, не опуская глаз, не двигаясь. — А колечко вот это. — тетя Нюра подняла над столом руку, показывая на одном из пальцев тоненькое серебряное кольцо, — еще мамин подарок.
— Ах, тетя Нюра, тетя Нюра! — выговорила Санька, встала, подошла к ней, обняла за шею, прижалась ласково.
— Ничего, девонька, ничего, — сказала тетя Нюра, поглаживая Саньку по плечу. — Доживешь и ты до таких дней, когда перестанешь делить жизнь на личную да на общественную. Тогда и почувствуешь полную, настоящую жизнь для людей и вместе с людьми жизнь, пусть и прошла она у тебя на маленьком крановом понтоне в глухой тайге! Тогда и пенсия тебе не страшна, да и сама смерть.
Все утро Санька с Катей готовили праздничный обед. А мы с тетей Нюрой и Смоликов собирали ее вещи. Раньше, когда она просто уходила в межнавигационный отпуск, то многое оставляла на понтоне до весны, теперь же ей надо было забрать все с собой, что могло понадобиться или просто почему-то было дорого ей. Вещей самых разных, — некоторые из них на первый взгляд были и не нужны, — набралось много. Они были не только в кубрике тети Нюры, но и в трюме понтона. В углу его я неожиданно наткнулся на косу. Тетя Нюра ласково погладила ее черенок, чуть улыбнулась:
— Еще мужнина, Сереженька. Мы с ним на большой барже плавали, бывало, кой-какую животину содержали, подкармливали. Хоть и дорога она мне, как память, а только как же я ее потащу, а?.. — Помолчала, вздохнула: — Нет, придется оставить. Знаешь, Сереженька, годков тридцать пять назад пристанем баржой к зеленому берегу, Родион мой и говорит: «Пойдем-ка, Нюра, травки покосим». Выйдем на берег, он косит, а я в травке лежу, песни пою. А небо чистое, синее, тишина, птицы и цветами пахнет! Потом и Родион подойдет, сядет рядом, а то и целовать начнет по молодости.
В большом старинном сундуке, что стоял под койкой тети Нюры, были аккуратно уложены тоже старые вещи. Перебирая их, тетя Нюра показала мне почти истлевшую косоворотку, кое-где на ней были бурые пятна.
— В этой отец был, когда колчаковцы его расстреляли, мать завещала мне хранить ее, — снова аккуратно сложила, убрала в сундук.
Вся крышка его внутри была оклеена фотографиями. На одной из них были трое: женщина держала на руках девочку, в ней с трудом можно было распознать нынешнюю тетю Нюру, за стулом стоял бравый мужчина с такими же большими и спокойными глазами, как у тети Нюры. На другой стояли, взявшись за руки, двадцатилетние тетя Нюра и ее Родион, у обоих были напряженные лица, испуганные глаза.
— Знаешь, Сереженька, — сказала тетя Нюра, заметив, что я рассматриваю фотографии, — старость, конечно, не радость, как говорится, но и ее можно спокойно встретить, если до этого честно свою жизнь прошел… Видишь эту пачку писем? Их Родион мне с фронта писал. А вот и орден его в коробочке, однополчанин один мне его привез с последним приветом от Родиона. А на этой фотографии, еще военной, я, Дарья Трофимовна да сынок ее Володя. Они эвакуировались из Ленинграда, плавали у меня на барже, Дарья Трофимовна слабенькая была, подорвала себе здоровье в блокаду ленинградскую, ее с Володей уже летом сорок второго из Ленинграда вывезли. Все болела туберкулезом, в сорок четвертом умерла. Володе тогда десять лет было, а нам с Родионом не повезло, своих детей у нас не было, я Володю и учила. Он теперь уже профессор. Вот к нему я и поеду доживать на покое. А в этом отделении сундука — видишь, сколько писем? И от родных, и от знакомых, сослуживцев моих… Много я, Сереженька, за жизнь свою разных людей перевидала. И вот что я тебе скажу, сынок. Только тот человек добрый след в жизни оставляет, кто сам честно жил-трудился, не кривил душой, помогал соседям, не делал зла. Вот так-то, Сереженька, заговорила я тебя, старуха, напоследок. Только во имя человека и стоит нам находиться на нашей матушке-земле! Одно нам в жизни оправдание — память добрая, сынок!
