Про дожди мы давно забыли, день стал совсем коротким, просто на несколько часов все вокруг призрачно светлело. Привыкнув за сутки к густой и плотной темноте, желтому свету прожекторов и лампочек, странно было видеть мерцающее, недолгое, слабое посветление вокруг, когда свечение прожекторов и лампочек становилось неестественным, точно неуверенным. Тогда виделась бесконечно широкая река, ровная, уже сплошь подернутая льдом, будто огромный безлюдный каток. Небо низкое, ровно-серое.
Последней в навигацию на нашем причале была баржа того смешного старичка Валиулина, который притворно упрекал Саньку, что поторопилась она выйти замуж, не дождалась, дескать, его. Вместе с его пустой баржей буксир должен был поднять в поселок и наш кран.
Выгружали ее мы с Санькой. По сплошному льду реки неслись шлейфы поземки; неба не было видно, все пространство в свете прожектора сплошь было заполнено мелким снегом, точно редкой пылью. На берегу часто появлялись Мирошников, его приемосдатчица Ира Батова, другие работники причала. Самосвалы шли безостановочно и регулярно. Метрах в пятидесяти вверх по реке стоял под парами буксир «Веселый», посвечивая разноцветными огоньками. На мостике его то и дело появлялся пожилой капитал Илья Кириллович Потапкин. Даже буксирный трос уже был заведен на нос баржи. Дяде Потапкину, как его все звали на реке, надо было в корму баржи причалить наш понтон с краном, успеть поднять нас в порт, пока его пароход еще в силах взламывать уже схвативший реку лед.
Наконец палуба баржи опустела. Вся ее поверхность уже была покрыта морозным рассыпчатым снежком. Я опустил стрелу в крайне нижнее положение, выбросил пар, с трудом разогнулся. Встал, начал закуривать. Колени чуть подрагивали от усталости, и сигарета непослушно плясала в пальцах. Санька шагнула ко мне:
— Эту навигацию мы с тобой, Сережа, навсегда запомним, да?
— Да.
А буксир дяди Потапкина гудел нетерпеливо и напористо. Сейчас он поведет баржу, надо успеть забуксировать за ней наш понтон.
— Пойдем на баржу Валиулина, а на понтоне — Катя с Иван Иванычем останутся, — сказал я Саньке.
— Серега, — негромко произнес Смоликов, кивнул в сторону.
В стороне стояла Катя, закрыв лицо руками, ссутулившиеся плечи ее чуть заметно дрожали.
— Ну-ну, Катя, — я подошел к ней, погладил по плечу.
— Для всех конец навигации — праздник, а для меня?! — не оборачиваясь, проговорила она.
Санька тоже подошла к ней, сильным движением обняла ее, повернула к нам лицом, вдруг спросила:
— Хочешь, Катя, иди с Сережей на баржу Валиулина? — Даже переспросила совсем по-детски: — А?..
Наш понтон не имел рулей, при транспортировке его в таких трудных условиях часть команды должна находиться на ведущем судне, чтобы лучше согласовывать его движения с ведомым понтоном. А из оставшихся у нас наиболее сильными физически были мы со Смоликовым.
— Можно, Серега? — спросила Катя.
Смоликов смотрел на нас троих молча.
— Пошли, — сказал я Кате.
Взобрались на высокую палубу баржи, Смоликов подал мне конец двадцатимиллиметрового стального троса, мы с Катей потащили его на корму баржи.
У кормовых кнехтов баржи стояли матросы Витек Лагунов и Бончев. Они помогли нам с Катей зачалить трос за кнехты. Так же нетерпеливо гудел буксир дяди Потапкина. Я посмотрел на застекленную рубку второго этажа большой каюты баржи: около штурвала ее никого не было.
— Седина в бороду — бес в ребро, — прогудел Бончев и широким шагом пошел в каюту.
— Как плавали мы с бабой Сашей, — виновато проговорил Витек, — дед Филя был человек человеком, а как прислали к нам на баржу из пароходства на место бабы Саши эту толстую Томку, он будто с ума сдвинулся. Или это он от горя? Ведь всю жизнь с бабой Сашей проплакал…
— Болван ты еще, Витек! — прямо и жестко ответила ему Катя.
Из каюты на палубу неспешно вышел громадный Бончев, даже не глянул на нас, пошагал в своих разбитых и мокрых валенках к носовым кнехтам баржи, за которые был зачален буксир с «Веселого». За ним торопливо выскочил Валиулин, глянул на нас с Катей бегающими глазами, сипловато крикнул:
— Поехали! — неловко торопясь, стал подниматься по наружному трапу в рулевую будку.
Только после этого на палубе появилась и Тамара Панина. Ее здоровое, белозубое лицо было раскрасневшимся и веселым, она откровенно, ничуть не смущаясь, глядела на нас своими блестящими черными глазами. Ватник ее был расстегнут, платок сбился, открывая густые черные волосы. Она коротко хохотнула: «Приятный морозец!» — и тоже стала подниматься по трапу.
