За бронеспинкой раздался глухой хлопок, запахло порохом, воздушные вихри закрутились под фонарем кабины. Самолет резко потянуло в левый разворот и вниз. Это, возможно, и спасло от следующих попаданий. Трассы теперь шли правее. Трудно понять, как я на поврежденном самолете вылетел на залив и ушел от огня своих же зенитчиков. Придя немного в себя, я увидел, что задний обтекатель фонаря кабины разбит, самолет плохо реагирует на рули управления. Убавив скорость, полетел на расстоянии четырех-пяти километров вдоль берега, чтобы обезопасить себя от повторного обстрела. Нажал кнопку передатчика и, не узнавая свой голос, запросил командный пункт полка. Но тут же понял - радио не работает. Значит, система связи тоже пострадала. Нужно использовать световую сигнализацию... Увеличиваю высоту полета до четырехсот метров, дсворачиваюсь ближе к острову, выпускаю красную ракету и сигналю многократным включением навигационных огней - это просьба на срочную посадку и сообщение о том, что имею повреждения. На аэродроме включили посадочные прожектора и освещение ночного старта, дали серию ракет, хотя уже рассвело и садиться можно было без освещения.
Часто за войну я прилетал на поврежденных самолетах, сажал их на одно колесо, и прямо на фюзеляж, и с остановившимся в воздухе мотором. Но то было по вине врага, а вот сейчас нужно посадить Ла-5, получивший повреждение от друзей зенитчиков.
Захожу на посадку со стороны города, напрягая все силы, чтобы удержать самолет от сваливания на левое крыло. И все время думаю: "Неужели и теперь зенитчики примут Ла-5 за "фокке-вульф " ? "
Ну, кажется, опасность обстрела миновала. Вот самолет плавно коснулся земли и покатился по аэродрому словно не подбитый - прямо и послушно. Заруливаю на стоянку, на которой, несмотря на раннее утро, полно техников, летчиков и даже девушек-строителей. Почему они собрались? Об этом мне сказали только вечером за ужином. Во-первых, все считали, что потребуется оказать помощь, если самолет при посадке потерпит аварию. Ну, а если уж сяду благополучно, то друзья хотели поздравить с тридцать второй победой...
Однако тогда, сразу после приземления, мне было не до людей и их намерений. Выключив мотор, я продолжал сидеть в кабине самолета. Не было сил даже расстегнуть привязные и парашютные лямки. Сделали это техник и механик, вскочив на левую и правую плоскости. С их помощью я и вылез из кабины, снял мокрый от пота шлемофон и, не осматривая самолет, отошел в сторону.
Первым ко мне подошел капитан Цыганов. Вид у него был такой, как будто он виновен в происшедшем.
- Где майор Тарараксин? - спросил я его. - Если он на КП полка, то пусть прибудет к вам в эскадрилью!
- Есть, товарищ майор! - ответил Цыганов. - Он там, на КП, выясняет причину обстрела...
- Ну, хорошо, тогда не торопите, пусть выясняет, а я пойду к вам в землянку, немного отдохну, соберусь с мыслями. Вы, товарищ капитан, пока останетесь за меня...
В землянке я, не раздеваясь, свалился на койку поверх одеяла. Мне казалось, что я слышу тихий разговор за дверью. Там, в большом отсеке, находился командный пункт эскадрильи. Мое затухающее сознание уловило кем-то сказанные две фразы:
- Он не ранен?
- Кажется, нет. Очень бледный, едва дошел...
И тут же на меня навалился полный кошмаров сон. Мне привиделось, что я, возвращаясь из школы прямиком через плохо замерзшее небольшое болото, едва не утонул. Такой случай действительно был - на середине болота лед не выдержал, и я провалился в холодную жижу. Кое-как выбрался и вышел на проселок. На мое счастье, вблизи проезжал на лошади, запряженной в дровни, парень из соседней деревни. Он и привез меня домой - обессиленного, до костей промерзшего.
Результатом того ноябрьского купания стало тяжелое крупозное воспаление легких. Болезнь на три месяца приковала меня к постели и вынудила два года учиться в третьем классе.
Теперь взбудораженная память воскресила во сне прошлую действительность в более тяжелой форме. Мне казалось, что я все глубже ухожу в холодную трясину. Выбившись из сил, кричу стоящей на дороге матери: "Ма-ма, спаси!" А голоса нет, только стон...
...Со стоном я вскочил с кровати, столкнул с тумбочки графин с водой, опрокинул табуретку.
Ко мне из соседнего помещения бросились врач Званцов и начштаба Тарараксин.
- Что с вами, товарищ майор? - тревожно спросил врач.
- Да все нормально, друзья, просто страшный сон приснился... Вот прогуляюсь часок по парку, потом поговорим подробнее о ночных делах.
Выходя из землянки, я спросил Тарараксина:
- Как там в море у "пахарей" дела?
- "Пахари" трудятся полным дивизионом. Наши над ними висят с рассвета, шестерками, - ответил Алексей Васильевич и добавил: - Василий Федорович, сначала в столовую сходили бы...
- Нет, лучше прогуляюсь, оттуда зайду прямо в столовую. Березовая аллея вывела меня в центр парка, где слева за
