Наутро после казни Блэра Салливана его не покидало ощущение, словно он следующий в очереди на электрический стул. Журналист почти всю ночь провел за рулем. Он преодолел триста с лишним миль. Он ехал быстро, но, к его удивлению, его ни разу не остановили за превышение скорости, хотя по дороге попадались патрульные полицейские машины, следовавшие во встречном направлении. Кауэрт несся сквозь тьму, а сердце его терзали сомнения. Первые лучи утреннего солнца не принесли облегчения. Уже совсем рассвело, когда он наконец сдал взятую напрокат в Старке машину сотруднику компании «Херц» в международном аэропорту Майами, который никак не мог взять в толк, почему Кауэрт не вернул машину там же, где и взял, — в Северной Флориде. Кубинец-таксист, без умолку болтавший то на английском, то на испанском о бейсболе и политике, ничего не понимая ни в том ни в другом, с трудом пробился сквозь утренние пробки, и Кауэрт ступил на тротуар, асфальт которого уже начал плавиться под лучами палящего солнца.
Слоняясь взад и вперед по квартире, журналист пытался решить, чем ему следует заняться. Он понимал, что должен отправиться в редакцию газеты, но сил на это у него не было. Если раньше Кауэрт чувствовал себя в редакции как за каменной стеной, теперь она казалась ему бездонной трясиной или минным полем. Его поражало, что совсем недавно он ужасно хотел остаться один, а теперь не знает, как распорядиться своим одиночеством.
Кауэрт порылся в памяти, пытаясь вспомнить других людей, оказавшихся в таких же обстоятельствах, словно чужие ошибки могли оправдать его собственные. Он вспомнил, как известный писатель Уильям Ф. Бакли пытался освободить в начале шестидесятых годов Эдгара Смита, оказавшегося в камере смертников в Нью-Джерси, и помощь, оказанную не менее известным Норманом Мейлером Джеку Эбботу. Он вспомнил, как этот Бакли в сердцах признался журналистам в том, что убийца обвел его вокруг пальца. А Мейлер вообще отказался говорить перед камерами об убийце, которого он защищал.
«Я не первый совершил такую ошибку! — попытался оправдать самого себя Кауэрт. — Наша специальность связана с повышенным риском. Ставки всегда очень высоки. Репортер постоянно рискует стать жертвой тщательно подготовленного обмана!»
Но от этой мысли стало только хуже.
— А что я мог поделать?! — воскликнул он, словно обращаясь к невидимому обвинителю. — Черт возьми! Улик не было! Все сходилось!
В приступе внезапной ярости Кауэрт сбросил на пол стопку газет и журналов с письменного стола, а потом, схватив журнальный столик, швырнул его на диван. Звук треснувшего дерева взвинтил его. Вполголоса ругаясь, журналист учинил у себя в квартире настоящий погром — переколотил посуду, сбросил на пол книги с полки, расшвырял по квартире стулья и в изнеможении упал на диван.
— Откуда мне было знать?! — завопил Кауэрт, но в ответ услышал только звенящую тишину. — Да, Кауэрт, ты попал. Ты попал по полной программе! Ну и что же ты собираешься делать? — снова спросил он себя самого, принимая сидячее положение. — Хороший вопрос! Ты же не знаешь, что делать!
Встав, журналист пробрался между раскиданными вещами к письменному столу и рванул на себя нижний ящик. Порывшись в бумагах, он нашел опубликованный год назад воскресный экземпляр газеты со своей самой первой статьей. Бумага уже слегка пожелтела. На ней обличающе чернели буквы: «Новые вопросы в связи с убийством во Флориде».
— Вот уж действительно, новых вопросов хоть пруд пруди! — пробормотал Кауэрт и стал читать дальше. Отведя глаза от фотографии Джоанны Шрайвер, он злобно покосился на снимки Салливана и Фергюсона.
Журналист уже собирался выкинуть газету в мусорное ведро, когда его внезапно осенило. Схватив желтый маркер, он стал отмечать в статье отдельные слова и фразы. Перечитав всю статью, он расхохотался. В принципе все, что он написал, было правильно. Статья не содержала никакой откровенной лжи. И вместе с тем она была насквозь лживой.
