У дверей тюрьмы Фергюсона ждала толпа потных, взвинченных журналистов. Здесь же толпились противники смертной казни с плакатами, одобрявшими принятое решение. Они скандировали: «Раз, два, три четыре — смертной казни не будет в мире! Три, четыре, восемь, пять — казнь спешите отменять!» Появление Фергюсона вызвало приветственные возгласы и жидкие аплодисменты. Сощурившись от яркого света, Фергюсон остановился. С одной стороны от него стоял тощий и длинноногий Рой Блэк, а с другой — растрепанная седая бабушка. Вцепившись обеими руками в локоть внука, она злобно косилась на хлынувших к ним журналистов. Со ступеньки тюремного крыльца Фергюсон произнес краткую речь о том, что его история свидетельствует как о том, что существующая система из рук вон плоха, так и том, что даже она иногда работает. Он сказал, что счастлив очутиться на свободе и намерен в первую очередь как следует отобедать жареной курицей с овощами и двойной порцией шоколадного мороженого с фруктами. Он заявил, что ни на кого не держит зла, но слушатели вряд ли ему поверили. В завершение своей речи Фергюсон изрек:
— Я благодарю Господа Бога за то, что Он указал мне верный путь, моего адвоката, а также газету «Майами джорнел» и мистера Кауэрта, потому что он поверил в то, во что никто не верил. Если бы не он, я не стоял бы сейчас здесь перед вами.
Кауэрт подумал, что эти слова Фергюсона уж точно не попадут в газеты, и криво усмехнулся.
Обливавшиеся потом журналисты наперебой выкрикивали свои вопросы:
— Вы вернетесь в Пачулу?
— Да. Другого дома у меня нет.
— Что вы собираетесь делать?
— Я хочу окончить учебу. Может, я стану юристом или займусь криминалистикой. У меня в этой области теперь богатый опыт.
Эти слова Фергюсона были встречены одобрительным смехом.
— А как же новый суд?
— Какой новый суд? Да, они сказали, что снова будут меня судить, но вряд ли у них это выйдет. Скорее всего, меня оправдают. А сам я хочу просто жить своей жизнью, не привлекая к себе особого внимания. Мне не нужно, чтобы меня узнавали на улицах. Дело не в том, что вы мне не нравитесь, но сами понимаете…
Вновь раздался одобрительный смех. Толпа журналистов почти поглотила Фергюсона, беспрестанно вертевшего головой, отвечая на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон. Кауэрт отметил, что Фергюсону по душе эта импровизированная пресс-конференция: он отвечал на вопросы непринужденно и с юмором, все это его явно забавляло.
— Почему вы считаете, что вас больше не будут судить?
— Они не захотят снова позориться. Новый суд лишь привлечет внимание общественности к тому, что они уже один раз приговорили к смертной казни ни в чем не повинного человека. Ни в чем не повинного чернокожего. Это правда. А правда глаза колет.
— Давай, брат! — выкрикнул кто-то из толпы. — Скажи этим свиньям все, что ты о них думаешь!
Коллега рассказывал Кауэрту, что группы противников смертной казни каждый раз появляются с зажженными свечами возле тюрьмы, когда приводится в исполнение очередной смертный приговор. Они распевают «Все преодолеем!» и не расходятся до тех пор, пока сотрудник тюрьмы не сообщает о том, что приговоренный казнен. Обычно здесь же размахивают американскими флагами и их противники — в белых футболках, джинсах и остроносых ковбойских сапогах. Эти люди считают, что всех преступников нужно линчевать без суда и следствия, и иногда затевают стычки с противниками смертной казни. Впрочем, освобождение Фергюсона они своим появлением не почтили. Надо сказать, журналисты старались не обращать внимания ни на тех, ни на других.
— А Блэр Салливан? — Тележурналист сунул микрофон прямо под нос Фергюсону.
— Что — Блэр Салливан? По-моему, он опасный извращенец.
— Вы его ненавидите?
— Нет, Господь Бог учит, что нужно любить ближнего своего. Впрочем, иногда это очень нелегко.
— Вы считаете, что Блэр Салливан во всем признается и суд над вами отменят?
— Нет, вряд ли он в чем-нибудь признается перед кем-либо, кроме своего Творца.
— Вы говорили с ним об убийстве Джоанны Шрайвер?
— Он ни с кем не разговаривает и ничего не говорит о содеянном им в Пачуле.
— Что вы можете сказать о детективах из Пачулы?
Фергюсон замялся:
— Ничего. — Он усмехнулся и пояснил: — Мой адвокат не велел мне говорить, если я не могу сказать ничего хорошего.
Все опять засмеялись, а Фергюсон одарил собравшихся лучезарной улыбкой.
