— Это ни для кого не секрет. Об этом писали в местной газете. Там было сказано, что он хочет окончить учебу. А еще Фергюсон заявил корреспонденту этой газеты, что в Пачуле ему не найти работы, потому что все на него косятся. Но я не знаю, действительно ли Фергюсон искал работу в Пачуле. Как бы то ни было, он уехал. Наверное, он решил унести отсюда ноги, пока с ним тут не расправились.
— Ему кто-нибудь угрожал?
— Про угрозы не знаю, но многие были недовольны тем, что его выпустили. Но были и такие, которые против этого не возражали. Мнения разделились. А большинство местных жителей, наверное, просто пришли в замешательство.
— А кто был недоволен?
— Например, я, — немного помолчав, ответил Тэнни Браун. — Разве этого недостаточно?
— И что теперь произойдет?
— А что, по-вашему, должно произойти?
Кауэрт не нашелся что на это ответить.
Он не написал статью, которую задумал. Вместо этого он вернулся в редакцию и погрузился в работу, освещая предстоящие местные выборы. Часами репортер брал интервью у кандидатов, изучал их предвыборные программы и спорил с коллегами о том, какую позицию по всем этим вопросам должна занять их газета. Споры были увлекательными, и тонкости местной политики в Южной Флориде, такие как вопрос об объявлении английского государственным языком в ряде округов штата, проблемы восстановления демократии на Кубе, а также контроль над оборотом огнестрельного оружия, отвлекали Кауэрта от досужих мыслей. После выборов он написал ряд статей по вопросу экономии пресной воды на островах архипелага Флорида-Кис. Для этого Кауэрту пришлось изучать бюджет и насущные проблемы экологии, его стол был завален бумагами со схемами и таблицами. Но, погружаясь в изучение безликих и бесстрастных цифр, Кауэрт даже испытывал определенное облегчение.
В начале декабря состоялся суд под председательством судьи Тренча — и с Роберта Эрла Фергюсона было снято обвинение в умышленном убийстве. Немногочисленным журналистам, прибывшим на это заседание, сообщили, что без добровольного признания Фергюсона в распоряжении прокурора осталось слишком мало улик. При этом и прокурор, и защита очень много рассуждали о том, что установленные правила гораздо важнее частных обстоятельств того или иного конкретного дела.
Тэнни Браун и Брюс Уилкокс на этом заседании отсутствовали. Когда Кауэрт заехал к ним в полицию, Браун заявил журналисту, что ему сейчас не до Фергюсона, а Уилкокс воскликнул: «Да я же к нему практически не притронулся! Да если бы я его действительно ударил, он был бы весь в синяках и без зубов! Да я бы оторвал ему его поганую голову!»
Вечерело. Кауэрт проехал мимо школы, в которой училась Джоанна Шрайвер, мимо ивы, у которой она села в машину убийцы. Притормозив на перекрестке, Кауэрт несколько мгновений всматривался в дорогу, по которой убийца увез девочку на болото, а потом повернул к дому Шрайверов. На лужайке Джордж Шрайвер подстригал живую изгородь, его рубашка была насквозь мокрой от пота. Увидев журналиста, он выключил триммер и с трудом перевел дух, глядя на Кауэрта, вытаскивающего блокнот и авторучку.
— Мы всё знаем, — негромко проговорил Джордж Шрайвер. — Нам звонил Тэнни Браун. Значит, теперь это официально… К этому дело и шло, но все равно мы были к этому не готовы. Впрочем, Тэнни говорил, что обвинения против Фергюсона держатся на волоске. Вот этот волосок и оборвался, точнее, вы его оборвали.
Кауэрту было не по себе рядом с этим огромным потным мужчиной с красным лицом, но он решился и задал свой первый вопрос:
— Вы по-прежнему считаете, что это Фергюсон убил вашу дочь? А как же Салливан? Он же написал вам письмо.
— Я больше ничего не понимаю. Мы с женой больше ничего не понимаем. И по-моему, все остальные понимают в этом не больше нас. Но в глубине души я по-прежнему считаю, что нашу дочь убил Фергюсон. Не могу забыть, как он вел себя на суде.
В дверях показалась миссис Шрайвер со стаканом холодной воды. Кауэрт заметил в ее глазах смесь любопытства и ужаса.
— Я не понимаю одного, — пробормотала она, протянув воду мужу, — зачем нас заставили вновь через все это пройти! Сначала вы, потом журналисты из других газет и с телевидения. Такое впечатление, словно нашу дочь убили по второму разу, а потом еще раз и еще. Дошло до того, что я боялась включать телевизор, чтобы не увидеть ее фотографию. Дело не в том, что нам не давали ее забыть, — мы сами не хотим ее забывать. Но все это было как-то не так. Все говорили только о том, что сказал этот Фергюсон, и что сказал этот Салливан, и что они сделали, и все такое. Как будто самое важное — они, а не то, что наша дочь убита. Это было очень неприятно, мистер Кауэрт, это очень больно. — По ее щекам текли слезы, но она плакала беззвучно.
Джордж Шрайвер сделал большой глоток воды:
— Я не хочу вас ни в чем обвинять, мистер Кауэрт, хотя, не скрою, вы причинили нам большую боль… Но, наверное, это потому, что все это с самого начала пошло не так, как надо. Конечно, вы в этом не виноваты, совсем не виноваты. Все и без вас висело на волоске, и этот волосок порвался.
