Когда Криспин вышел из библиотеки, карманы его оттопыривались от книг. Он читал какую-то писульку, нацарапанную его корявым почерком на клочке дешевой бумаги. Лицо Криспина светилось радостью открытия. Он сунул бумажку в шляпу и молча зашагал рядом со мной. Мы прошли квартала три, как вдруг он остановился и снова принялся читать свою писульку. Потом подвел меня к небольшой типографии на противоположной стороне улицы, где печатался дневной выпуск городской газеты. Прижав нос к стеклу, он покачивался на каблуках и смотрел, не отрываясь, в окно. Наконец он взял меня под руку, и мы отправились назад к нашему домишке. Там мы расстались, потому что он пошел прямо к себе и опять закрылся, а я поспешил в бильярдную в двух кварталах от нас, где собиралось большинство сезонников, когда не было работы. Я сыграл партию в пул22 и проиграл; понаблюдал за игрой в карты, теша себя надеждой, что до драки дело не дойдет, а когда настало обеденное время, пошел домой.
Криспин все еще мерил шагами свою комнату. В тот вечер я пораньше улегся спать, потому что на следующий день нужно было ни свет ни заря вставать на работу. Но в полночь, когда меня наконец сморил сон, в мою комнату ворвался Криспин.
— Порядок! Решено! — заорал он.
— Что решено? — испуганно спросил я, вскакивая с постели и тряся его за плечи. Я подумал, что случилось какое-то несчастье. — В чем дело, Криспин?
— Все, я решил стать американцем, — взволнованно заявил он. — Решено!
— А как это тебе удастся? — спросил я, глядя на его темнокожее лицо и расплюснутый нос. — Каким образом ты собираешься совершить это чудесное превращение?
— Да очень просто, — проговорил он с вызовом. — Проще некуда. Ты обратил внимание на типографию, возле которой мы вчера останавливались?
— Ну, обратил. Да только, что в ней интересного? На что она мне сдалась?
Криспин гордо приосанился и торжественно провозгласил:
— Я стану издателем!
Его голос звучал величественно, в полумраке комнаты он показался мне выше ростом. Словно это вовсе и не был тщедушный коротышка Криспин Балисон, которого неделю назад я ходил встречать на автобусную станцию. Передо мной стоял не маленький, насмерть перепуганный иммигрант, с трудом говорящий по-английски, а рослый, уверенный в себе американец. Казалось, он обладал энергией и пронырливостью вездесущего американского газетчика, способного раскопать любое темное дело.
— Но ты дотянул всего-навсего до четвертого класса в своей деревне, — сказал я, подтрунивая над ним. — Я думаю, что для издателя требуется образование получше.
— Ты видел книги, которые я взял в библиотеке?
— Видел у тебя в руках какие-то две книжки, но даже не знаю, как они называются.
— Так вот. Этих двух книг вполне достаточно, — объяснил он доверительным тоном. — Одна из них о самом рэкете, а другая — о человеке, который первым им занялся. Я стану редактором и издателем, все в одном лице. А грамматика — дело десятое. Это придет позже само собой.
— Ты прав, Криспин, — съязвил я и подумал, что через день-два он забудет про свою затею. — Мы, филиппинцы, не особенно сильны в грамматике.
— Разве дело в одних филиппинцах, — ответил он гордо. — Я теперь американец, да будет тебе известно. И пекусь о всех, кто живет в Америке.
Вот так Криспин Балисон начал претворять в жизнь свою великую идею. У него были грандиозные замыслы, но я не мог и предположить тогда, как далеко он продвинется в их осуществлении. Я не знал до поры до времени, что великая мечта может перевернуть жизнь человека и разбить вдребезги его счастье. Я не знал, что великая мечта может быть и чудовищно жестокой, и безгранично доброй; что никому не известный Криспин, ведущий свой род от отсталых крестьян из маленькой филиппинской деревушки, однажды положит начало новой традиции своего народа в чужой стране.
На следующее утро я не пошел работать в поле, а остался, чтобы помочь ему соорудить из старых досок, которые мы отыскали в сарае, импровизированные стол и стул. Мы их покрасили и высушили во дворе, а потом отнесли в заднюю комнатушку бильярдной. На стене мы приладили вывеску
«ФИЛИППИН ТАЙМС»
Криспин Балисон Редактор и издатель
На протяжении нескольких дней, собирая горох вместе с нашими парнями, я все представлял себе Криспина сидящим в своем «оффисе» на единственном стуле за единственным столом. У него не было даже пишущей машинки. Но с одной стороны стола он положил стопку пожелтевшей бумаги, а с другой — старые газеты. Перед ним красовался большой пузырек с чернилами, в руке он сжимал ручку с заржавленным пером, а из нагрудного кармана его рубашки торчало несколько карандашей.
Заглянув к нему однажды в полдень, я увидел Криспина с сигарой во рту. Он стремительно вскочил со стула и протянул мне руку. На лице его сияла ослепительная улыбка.
— Чем могу служить? — спросил он с готовностью, словно бизнесмен, готовый заключить крупную сделку. — Может быть, вас заинтересует первый выпуск моей газеты?
