На Германа ложился допрос захваченных еретиков, чему он явно не обрадовался. Связано это было с тем, что психический контакт не только сильно выматывал псайкера, но и открывал его разум порче, что гнездилась в пораженных ересью умах. Слушая это объяснение, Вертер поймал себя на мысли, что слова «еретик», «порча» и «колдовство» уже не кажутся ему дикостью, а вполне гармонично ложатся на окружающую действительность.
Варнак на брифинге не присутствовал, а вместо этого самозабвенно ковырялся в серверах, то есть в когитаторах, арбитров, пытаясь восстановить удаленные данные или хотя бы определить сигнатуры вируса, который их проредил.
Архивариус с облегчением вернулся на борт корабля, распрощавшись с ненавистной поверхностью, и занялся привычным делом – координацией. С ним же отправилась Хаддрин и все четверо свободных бойцов. Локальный диалект улья заметно отличался от принятого в шпилях низкого готика, и для выполнения дальнейших задач оперативникам требовалось его знание. Процедура гипнообучения, впрочем, много времени не заняла, и примерно через четыре часа все вернулись обратно в улей. Вертер улучил момент при перелете, чтобы на полчаса погрузить себя в электросон, потому что на ногах он провел уже сутки, и неизвестно, когда получится отдохнуть. По возвращении оперативники получили от взмыленного инквизитора задачи: преследовать сбежавших еретиков, убедиться, что они успели вступить в контакт со своими сообщниками, после чего ликвидировать показательным способом, дабы посеять панику и заставить культ действовать необдуманно.
Вертер думал, что его поставят в группу с опытными членами отряда, но у инквизитора, похоже, были какие-то свои соображения. Алисия, Джей и Айна шли втроем, а вот Гериону и Вертеру предстояло действовать в одиночку, только поддерживая связь через Вареза. Это тест на лояльность? Или проверка умений на предельной сложности? Или просто отряд, встревоженный его недавним контактом с материями варпа, не хочет сражаться с ним плечом к плечу? На этот раз хваленая интуиция молчала, а в лоб он спрашивать не решился. А после нескольких часов в улье ему уже было все равно. Настроение испортилось намного раньше, когда он немного осмыслил все случившееся с ним в борделе, усугубилось во время допроса главы арбитров, но окончательно скатилось только сейчас, раздавленное невероятной массой улья, отравленное переработанным воздухом и удушающей смесью промышленных выхлопов, проникающей даже через фильтры респиратора.
Улей, бесспорно, производил сильное впечатление.
Вероятно, когда-то он был более-менее привычным мегаполисом, устремившимся ввысь своими небоскребами, многоуровневыми эстакадами и пешеходными мостиками. Но потом что-то случилось, и уровни начали отделяться друг от друга. Ветшала старая инфраструктура, новая достраивалась прямо на ее руинах, сверхплотная компоновка и ограниченность ресурсов уничтожила частный транспорт как явление, а суровые экологические стандарты канули в Лету, и улей стал тем, чем являлся и поныне. Невообразимо огромным трупом, отказывающимся умирать, в раздувшейся туше которого буквально кишели бесчисленные люди. В большинстве своем они носили одежду простейшего покроя из грубой ткани, а их лица, никогда не знавшие солнечных лучей, напоминали обескровленные трупы. Они были в большинстве своем хилыми и невысокого роста – следствие скверной пищи и обилия токсинов в воздухе. В сравнении с сытыми и благополучными жителями шпиля они казались другой расой, если не другим биологическим видом. В глаза бросалась еще одна странность: в толпе не было видно ни одного старого лица, или даже просто пожилого.
И им не было числа. Вертер думал, что родился и восемнадцать лет прожил в крупном городе, но многомиллионная Варшава конца XXII века могла претендовать в лучшем случае на звание одного из районов Волюптема. Несметные толпы людей текли по туннелям улья от жилых блоков-ячеек к сотням заводов и мануфакториев, или же расплескивались по более мелким учреждениям, подобно крови, исторгаемой сердцем и напитывающей прочие органы. Вертер поначалу не мог понять, чем такая орава ухитряется заниматься, но потом вспомнил про распространенное в далеком будущем благоговейное отношение к машинам и поразительное соседство почти волшебных технологий с примитивнейшей архаикой. Про конвейерное производство здесь, видимо, еще помнили, а вот автоматические производственные линии забылись. История сделала круг, может даже не первый раз по счету, и ручной труд снова стал основой экономики. И среди этого живого моря ему следовало выследить цель.
