Мы с Тревором отвезли «Икса» обратно к его машине и высадили его. Я видел, что «Икс» был не слишком доволен, но мне было все равно. Насколько я был обеспокоен, он больше не был подходящим человеком для того, чтобы быть источником. Тем, кто был причастен к убийству, в этом отношении не было места. Убийце не было другого места, кроме как в тюрьме: я всегда ясно давал это понять. «Икс» был ходячим кошмаром. Абсолютная виновность. Как Специальный отдел мог этого не видеть? Или это был тот случай, когда они точно знали, кем он был, но предпочли игнорировать это, пока они все еще могли использовать его, чтобы делать все необходимое внутри ДСО для продвижения своих собственных извращенных планов. Если в этом время люди были убиты им или по его указанию, разве это не имело для них значения?
Это был последний раз, когда я когда-либо встречался или разговаривал с «Иксом». На этом этапе он был воплощением всего, что могло пойти не так при обработке источника. Он был использован и подвергался жестокому обращению со стороны Специального отдела КПО. Число жестоких убийств, за которые он был ответственен, неуклонно росло. И все же остановить это было так легко: даже у нас, сотрудников уголовного розыска, было достаточно источников, близких к «Иксу», чтобы мы могли его уничтожить. Но он был тем, кого мы в полиции называли «охраняемым видом». По какой-то причине кто-то, занимающий ответственное положение в Специальном отделе, решил, что нам не следует помогать привлекать его к ответственности за совершенные им зверства.
Мы с Тревором направились обратно в участок Каслри. Теперь все обрело смысл. Преднамеренная компрометация жучка в машине-убийце была необходима для защиты агента Специального отдела «Игрек». Преднамеренная компрометация операции C12 по борьбе с рэкетом была необходима для защиты как «Икса», так и «Игрек», а также любых других агентов, которые могли попасть в эту ловушку отдела уголовного розыска. Чем бы все это закончилось? Кем эти люди себя возомнили? Поддерживала ли иерархия Специального отдела таких, как Алек, в этом вопиюще незаконном препятствовании операциям уголовного розыска? Рассматривали ли они наши усилия по борьбе с преступностью как в конечном счете несущественный расходный материал? Была ли человеческая жизнь, жизнь Томми, такой никчемной? Сколько наших операций они сорвали без нашего ведома? Кто в Специальном отделе принимал решение о целесообразности всего этого?
Эти и многие другие вопросы крутились у меня в голове. Наверняка теперь наши старшие офицеры уголовного розыска поддержали бы нас? И все же у меня были веские основания усомниться в их решимости: меня никогда полностью не поддерживали ни в одном из моих столкновений со Специальным отделом.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы вернулись в Каслри. Я сообщил об этих новых разоблачениях предательства в Особом отделе одному из наших старших руководителей. Я был уверен, что он будет так же взбешен, как и я. Он действительно разозлился, но не хотел приближаться к Специальному отделу, даже на его уровне. Он придерживался мнения, что существовало «сильное подозрение» в неблаговидной деятельности Специального отдела, но все же он настаивал на том, что ничего против них не было доказано. Я испытывал и до сих пор испытываю большое уважение к этому офицеру, но, интересно, какие еще доказательства мы могли бы получить? Я обличал преступников за серьезные преступления по гораздо меньшим основаниям.
Я твердо верил, что наши новые находки несколько взъерошат перья и заставят этих людей дважды подумать, прежде чем делать что-то подобное снова. К черту улики, подумал я. Это был не суд общей юрисдикции. Конечно, мы должны отнести то, что у нас было, в штаб-квартиру КПО? Жизнями нашего источника Томми и молодого неизвестного католика играли так, как будто они не имели значения. Как насчет нашего «долга заботы» по отношению к обоим этим людям? Смог ли Специальный отдел идентифицировать и предупредить молодого парня-католика, который должен был стать целью операции ДСО по убийству? Или он погибнет под градом пуль через недели или месяцы, когда мы не сможем опередить ДСО?
Я сказал старшему офицеру уголовного розыска, что если с Томми что-нибудь случится, если он умрет, я немедленно обращусь к прессе. Он рассмеялся и сказал мне, что, по его мнению, я слишком профессионален, чтобы сделать это. В любом случае, он не думал, что «Белфаст Телеграф» заинтересуется. Я сказал ему, что пойду в газету «Таймс». Он просто выгнал меня. Когда я взялся за ручку его двери, он сказал: «Джонстон, я не буду драться с этими людьми».
Это было то, чего я никак не ожидал. Этот старший офицер полиции так же боялся Особого отдела, как и все остальные. По иронии судьбы, страх был взаимным. Я знал, что в течение многих лет офицеры Специального отдела боялись плотно контактировать с ним, потому что считали, что он слишком прямолинеен.
