Тогда, ребенком, Данила усомнился в том, что Бог есть. Нет никого нет в мире, только ледяное, душащее одиночество. Вокруг – скользящие тени и дьяволы. Сытые, бесцеремонные, злые, наряженные в парчу и атлас, с массивными перстнями на толстых пальцах-червях. Они выбирают тела и души неспеша, подробно разглядывая, бьют по щекам стыдливых, тут же толкуя о цене девичьего срама. Потом тычут плетью в найденные изъяны, плюют живому товару в лицо, сбивая продавцам цену. Но самое страшное ждет того, кто не был продан… С вечерней зарей приходили уборщики трупов. Тогда хозяин рабов Солейман выбирал, чье содержание стоило дороже товара, и небольшой палицей пробивал им головы. Мертвых волокли длинными крючьями, очищая рынок живым, которых до утра ждала длинная, как Млечный Путь, общая цепь…
– Вскую мя отрину от лица Твоего, Свете незаходяи, покрыла мя есть чужая тьма окаянного. Но обратив мя к свету заповедей Ти, пути моя направи, молютися…
Там же, на невольничьем рынке, убили его мать. Не потому что она была больна или стара, просто хозяин заспорил с покупателем о цене, сказав, что за такие деньги готов продать разве что женскую кожу. Покупатель согласился…
Он не видел, не слышал криков, не запомнил, что в это время делал хозяин с покупателем. Только запомнил ее глаза, огромные, зеленые, наполненные нечеловеческой мукою. Он не забудет никогда всхлипывающего мальчика, отгоняющего веточкой мух от матери, закутанной в белую окровавленную холстину…
Его спасителем и светом стало черное ремесло персидских убийц. Пройдут годы, и в своей секте, куда бежал из лавки торговца, Карий станет лучшим. Научится убивать так же легко, как мать поет колыбельные песни, как дарит первый поцелуй возлюбленная, как кисть художника касается образа…
Данила нашел Солеймана умиротворенным благочестивым старцем, коротающим безмятежные дни за разведением роз в любовно отобранном гареме. Карий убил его без упреков и объяснений. И в ответ на мольбы не произнес ни слова…
– Имуще мученицы Христовы непоборимую крепость и непобедимую, уничижисте мучителей безбожное веление, и Царствия Небеснаго яве сподобистеся, просвещаеми Троичными зарями, достохвальнии. Покой, Господи, души усопших раб Твоих. Разрушися ад горький, разрушившу Ти его, Человеколюбче, и воскресившу яже от века тамо спящия; но и ныне, яко благ, прешедшия к Тебе, Благоутробне, невечерняго света Твоего сподоби…
До кладбища покойных, положенных в долбленые гробы, несли на руках, по дороге трижды останавливаясь и оборачиваясь по солнцу – родичи голосили, священник молился: «Покой, Господи, душа усопших раб Своих…» И двигались дальше, к обуглившимся, почерневшим от могильных костров земляным ямам. Вслед за ними бежали ребятишки и, забрасывая следы еловыми ветками, причитали:
Памятуя о пеленах Спасителя, гробы-лодочки опускали на длинных, расшитых волнистыми линиями полотенцах, по которым поплывут мертвые, чтобы живыми войти в Царствие Небесное…
За поминальной кутьей опьяневший Василько донимал расспросами Савву, как из живота исходит душа, куда она помещается и ладно ли устроен тот свет. Несмотря на Великий пост, казак напился допьяна, отвечая на упреки, что и так пропостился всю Масленицу. Он жадно глотал брагу прямо из ковша, закусывая кутьей, будто кашей.
– Ты скажи мне, многодумная голова, – Василько вертел ложкой подле лица послушника, – почему душа исходит из тела, а ее не видать, как являющихся святых угодников?
– Душа у человека слабая да грешная, что пар изо рта… – Савва медленно подул на казака. – Так же выскользнет из тела в смертном ликовании, да и растает в воздухе… Оттого узреть ее никак нельзя!
– Занятно… – Казак отхлебнул браги и вцепился в послушника обеими руками. – Тогда как ангел ее принимает? В руки-то пар не возьмешь, проскользнет между пальцев… Может, из уст в уста, как птица птенца кормит?
– Нет, – Савва решительно покачал головой, – у одних душа чистая, подобно дыханию росы, у других смердящая, аки падаль…
– Брешешь! Душа у всех одинаковая, хоть у святого, хоть у последнего грешника! – Негодуя, Василько ударил кулаком по столу. – Не тебе и не мне решать, не людям судить, какая у кого душа. Никому не дозволено, кроме Судии Предвечного Христа Спасителя!
Василько залпом допил брагу и вытер ладонью намоченные усы:
– Теперь о рае сказывай!
Савва перекрестился:
– Души в раю все равно что лучи у солнца. И не единое с ним, и неразрывны от него. Как лучи, вечны души праведные, идут, да никогда не переходят, неся всему сущему свет Божий, подают миру жизнь и любовь!
– Опять брешешь, пустая голова, черные бока! – Василько рассмеялся и хлопнул Снегова ладонью в лоб. – Совсем не таков раю! Сказывал мне один старый казак, которого сподобил Господь одним глазком на рай взглянуть за его муку крестную, что подарили ему проклятые турчины. Только тебе о том не скажу!
Казак сунул послушнику под нос кукиш и плюнул Савве под ноги:
