– Казак дело глаголет, – урезонивал голосящую племянницу Кузьма. – Да и Никита тебе не чужой, возьмет под крыло…
– Чует мое сердце, – плакала Алена, – что навеки мы расстаемся. Не быть нам, родименькой, вместе…
– Поплакай, милая, полегчает. – Василько с нежностью перебирал коротко стриженные девичьи волосы. – Бабьи слезы все одно, что вода небесная: льются шибко, да и уходят без следа.
– Нет, любый. То не бабья кровь во мне голосит, а сердце вещее в груди разрывается от смертного, прощального холода…
Василько целовал девушку в заплаканные глаза, пытаясь найти верные слова утешения, отгоняющие всякий страх и расточающие скорбь, какие когда-то говорила его мама. Искал и не находил.
– Ты сердечко-то свое не томи, не мучай. Выпусти печаль-кручинушку на волю, поголоси, коли хочешь.
И Алена затягивала одну и ту же протяжную песню прощания, завораживающую и леденящую душу, как одинокий волчий вой:
Офонька наверняка не знал, который день они ехали на Восток, не сговариваясь, бесцельно, лишь бы подальше от ставших смертельно опасными Сольвычегодска и земли русской.
Страх за самовольную расправу над главой купеческого рода и царским совопросником прошел, оставив после себя внезапно вспыхивающие приступы ярости да прилив звериной силы. Офонька повеселел, предчувствуя возможность начать жизнь заново, но только выгоднее и лучше, чем на опричненной службе: за Камнем все были царевыми врагами да ненавистниками Строгановых.
Показывая подорожную с тисненным двуглавым орлом, Шешуков беззастенчиво обирал каждого встречного во славу государеву, вынуждая иных становиться проводниками, что позволяло избегать ненавистные строгановские заставы.
– Видишь, Семка, и без службы можно жить сладко. Ни молебнов, ни послушания, ни бремени. – Шешуков ткнул в бок молчавшего скуратовского шута. – Пуще прежнего, говорю, заживем!
– Расстаться нам надобно… В одиночку легче затеряться, да и пойти путем своим, – нехотя ответил Дуда. – Зря с тобою на Камень поперся, лучше бы поворотил на Литву, авось Господь бы и вывел…
– На кол бы тебя Господь вывел. – Офонька сурово посмотрел на понурого Семку. – Бегать от меня не помышляй, до скончания века мы вязаны кровушкой Аники. Или, мыслишь, царь простит его убиение? Посему не Малюте, а мне служить станешь.
– А коли не стану? – нерешительно возразил Дуда. – Возьму ночкою, да и в Слободку-то утеку…
– Тогда слух в догоночку пущу, что это ты удумал Анику придушить. Да не по злобе, а денег ради, – рассмеялся Офонька довольный выдумкой. – На кресте, истинным живым Богом клясться стану! Под пыткою от своих слов не откажусь! Я тебя хоть из-под земли на цареву дыбу вздерну да опосля раскорячу… Или веруешь, что Малюта усомнится, что ты вор? Возьмет, да и простит самоуправную измену?
– Куды там простит! – Семка в отчаянии махнул рукой. – Коли шкуру с живого обдерет, да сожрать заставит, тоды, верно, простит…
Шешуков ухмыльнулся:
– Уразумел, пес, что хозяину надобно не перечить?
– Кажись, уразумел…
– Я так мыслю, – глаза Офоньки загорелись азартом, – за Камень, в Пелым подаваться надобно, на службу к Бегбелию. Вогульский князь, говорят, нынче в большой силе. Сам царь сибирский, Кучумка, наседать на него не решается, ясак и тот добром просит…
– Нам-то в Бегбелии какая корысть? – Недоумевая, Семка пожал плечами. – Лучше к купцам бухарским пристанем, им люди завсегда надобны.
– Дура! Да коли зимой пойдут вогульцы на Пермь, то и для нас работа сыщется знатная, – рассудительно ответил Офонька. – Воеводе чердынскому помощи-то ждать неоткуда. Зимою на Руси друг друга бить да терзать станут! Там, глядишь, и до Строгановых черед дойдет. Так и мы погуляем на славу. Пусть не черным воинством владыки Третьего Рима, так в своре поганьского князька языческого!
– Как бы нам повоевать, да штанов не растерять… – пробормотал Семка и твердо решил скрыться от обезумевшего Офоньки при первом удобном случае…
– Живы-здоровы бывайте, люди православные!
Подъезжая к небольшому костерку, подле которого сидел казак с молодой, стриженой под мальчика девкой, Семка истово перекрестился и спешился.
– И тебе чужим куском не подавиться. – При виде подозрительных незнакомцев Василько принялся поглаживать рукоять сабли. – Заблудилися или даром коней маете?
– Сам-то кто таков будешь? – с вызовом спросил Офонька. – Часом не беглый ли?
– Кто? А никто, человек гулящий, казак вольный, не пес смердящий, вот кто! – бросил задиристо казак. – Тебе до меня какое дело?
