– А девка с тобой чего делает? – не унимаясь, нагло продолжил допрос Офонька.
– В твои-то годы, поди, не спрашивают, что девка при мужике делает, – усмехнулся Василько. – Коли не ведаешь, скажу, слухай: девка на мне блох ищет да суп из них варит. Подведет брюхо, заходи на пятницу в четверг, что в Светлый день накануне поста!
– Складно загибаешь! – глаза Семки восхищенно заблестели. – По всему видать, человек бывалый.
– Бывалый один черт лукавый. – Василько решительно обрезал неуместную похвалу. – Мы же, слава Богу, есть и никуда деваться не собираемся.
– Идете куда? – не унимался Шешуков, надеясь наглостью дознаться и решить, как лучше для себя поступить с путниками.
– Сейчас башку-то откручу, – Василько встал на ноги и решительно двинулся на Офоньку, – тогда в тебе только и останется, что душа царская да жопа барская.
– Погодь, погодь, – с распростертыми руками кинулся навстречу казаку испуганный Семка. – Горяч юнош, неразумен, ты уж его, мил человек, прощевай!
– Для первого разу, – кивнул Василько, вновь усаживаясь подле Аленки. – Не будили бы лихо, покуда спит тихо…
– Позволь с вами погреться да покушать, что Бог послал… За то потешу вас малехо… Шуткарь я знатный…
– Что за потеху казать станешь? – спросил Василько и, обращаясь к спутнице, ласково коснулся ее руки. – Что, радость моя, хочешь ли потешиться?
– Все равно, – опуская глаза, ответила Алена, – лишь бы ты не грустил.
– Сговорились! – крикнул Василько. – Да не томи, отрывай мухам лапы!
Семка быстрехонько скинул с себя одежду и, оставшись в одном исподнем, подхватил валявшийся на земле длинный сук, зажал его между ног и принялся скакать на нем вокруг костра, истерично выкрикивая:
Василько, наблюдая за носящимся на палочке скоморохом, хохотал в полный голос, приговаривая:
– Дивно, Аленуша! До печенок пронимает! Не зря на потешину согласился… Видит Бог, как дивно!
А Семка не унимался: отбросил сук и встав на четвереньки, принялся по-собачьи крутиться подле казака.
– Ну, песьи дети, заслужили свою краюху! – смеясь от души, добродушно сказал казак, показывая Дуде на место рядом с собою.
Семка довольно осклабился и жадно принялся за еду.
– Василько! – неожиданно вскрикнула Алена, метнувшись казаку на грудь. – Любимый мой…
Только потом Василько услышал гулкий, словно раскат грома, выстрел, увидел ухмылявшееся в клубах дыма лицо кромешника, стремительно разворачивавшего коня… До ледяной крови ощутил на своих руках слабеющее, безвольно повисшее тело Аленки… И небо, черное, разверзнувшееся звездами неожиданно упавшей на землю ночи…
– Сука! – в бешенстве заорал Василько и, выхватывая на ходу саблю, с размаха подрубил коню заднюю ногу.
Проскакав саженей двадцать, животное стало медленно заваливаться на бок и запутавшийся в стременах Офонька оказался на миг прижатым к земле. Пытаясь освободиться, он принялся кромсать бок обезумевшего от боли коня, безуспешно надеясь вслепую обрезать стремя.
Завидя подбегающего казака, Офонька съежился, отбросил в сторону нож и, нелепо улыбаясь, вытащил из-за пазухи гербастую подорожную, принявшись испуганно размахивать ею перед своим лицом, словно белым флагом… Подоспевший Василько, не говоря ни слова, прижал его руку сапогом к земле, размахнулся, ударил, распластывая голову кромешника пополам.
– Уходит! Уходит! – видя, как скоморох пытается поймать испуганного коня, сам себе закричал Василько и, выхватывая из-за пояса нож, почти без надежды послал его в сторону Семки.
Поняв, что нож пролетел мимо, казак завыл, бросаясь к бездыханному телу любимой:
– Алена! Аленушка!
Поднял полные отчаяния глаза: неверным шагом, зажимая рукой окровавленную шею, Семка все еще безуспешно пытался взобраться на испуганного, неспокойного коня…
– Достал-таки нож Аникиевича! – радостно воскликнул Василько, бросаясь к упавшему в кусты скомороху.
Захлебываясь кровью, Семка умоляюще тянул вперед руку:
– Пощади… скажу чего…
Казак плюнул умирающему в лицо и поднял саблю:
– Твое знать мне без надобности…
