Медведчик был нечист на руку и падок до плотского греха, при возможности не отказывая себе испортить непутевую девку, соблазнить дешевым подарком сироту или завалить на сеновале чужую женку. Зачастую его блудливое озорство заканчивалось жестоким избиением деревенскими парнями, и, если бы не прирученный медведь, давно бы истлевать Ивашке где-нибудь в овражке с проломленной головой…
Несколько лет он безбедно прожил в Новгороде, потешая зажиточных купцов да заморских гостей, охотно плативших за чудную медвежью потешину. Недурно зашибалась копейка и на похабных присказках, принося вместе с барышом притягательную известность среди непутевого люда.
Сытно да беззаботно проходила Ивашкина жизнь, покуда в Новгород не пришел лютый архиепископ Пимен, обязавший рвать скоморохам ноздри, а пойманных за своим ремеслом вторично лишать каленым железом глаз.
«Дурья башка да коровье вымя, – ругал себя Ивашка в сердцах за то, что упустил счастье, вовремя не отплыв с медведем за море. – Ничаго, – пробираясь через лесные заросли по звериным тропам, утешал себя скоморох, как мог, – проберусь на Камень, за зиму пообрасту малехо жирком, а весною с купеческим посольством куда и подамся. Строгановы медвежью потеху высоко ценят, а им не то что Пимен, но и сам черт не указчик!»
Вдруг из-за кустов, с высокого, выходящего на дорогу лесного холма Ивашка заметил двух всадников, неспешно подъезжающих прямо к нему, подставляя себя под верный выстрел.
«Благодарю Тебя, Господи!»
Ивашка перекрестился, поднимая украденный на заставе самопал и обращаясь к медведю, радостно зашептал:
– От Строгановых не с пустою мошной едут! Сейчас, Миша, уложу ядреного, а монашек сам со страху усерется!
Ивашка изготовился, второпях перекрестил самопал и, целясь в казака, выстрелил… Василька взмахнул руками, качнулся в седле и стал медленно валиться на землю.
– Господи! – в отчаянье закричал Савва. – За что?!
В ответ из кустов донеслось звериное рычание и показался медведь, грозно идущий к Снегову на задних лапах. Не мешкая, Савва подхватил Василькин самопал и выстрелил почти не целясь. Медведь жалобно застонал и, сделав навстречу послушнику несколько тяжелых шагов, рухнул замертво, шумно подминая большим телом пустые ветви…
Савва скинул шапку, подкладывая ее под голову умирающего Васильки.
– Отбегался казак… Видать, не судьба более погулять… – Василько улыбнулся сквозь набегающие слезы. – Любо пожили с Данилою… как у Христа за пазухой… Поклонись за меня, коли свидитесь… А еще Григорию Ани…
Он затих внезапно, оборвавшись на полуслове, как вниз срывается птица, убитая влет.
Савва разодрал на себе одежды и, прямиком уставившись в небо, закричал:
– Господи, где же и в чем правда жизни, коли в мире вовсе не сыщешь добра?
Глава 32. Чаша земная и чаша бесовская
Он знал, что никогда не станет прежним, не вернется к тому беззащитному сироте, которого безразличная судьба бросила на произвол чужого и чуждого мира. Жизнь обходилась нещадно: дробила, плавила, перековывала, как поступает с бросовой рудой кузнец, терзая ее до тех пор, пока не родится смертоносная сталь. Он стал недосягаемым в черном ремесле, переходя по ту сторону человеческого естества, слился с собственной тенью. Для себя искал одного – никогда не встретиться с тем, кто страшится собственного стона и взамен мести выбирает давиться слезами от бессилия…
Даниле не было и десяти лет, когда ему, рабьему сыну, доверил господин купить на базаре масло для ночного светильника. Мальчишка даже не шел, а летел, спеша выполнить хозяйское слово, по дороге повторяя его словно молитву. В тот миг маленький Джабир был счастлив, потому что чувствовал себя свободным от придирчивых глаз, а в руке поблескивал серебряный кругляшок, на который можно было купить не одну вкусную лепешку и еще большой кусок ароматной халвы. Он знал, что это доверие означает начало его новой, сытой жизни, и поэтому маленький слуга не подведет господина, а станет служить ему усерднее пса…
Он легко проскальзывал среди голосистых торговцев и жарко спорящих о цене покупателей, обгоняя снующих зазывал и степенных продавцов воды, важно восседающих на длинноухих ослах. Джабир был почти у цели, когда волшебный, летящий голос донесся до него от сокрытой за людскими телами базарной площади.
«Посмотрю, взгляну хотя бы краешком глаза…»
Джабир бросился туда, где уличный мутриб веселил людей игрой на тростниковой свирели, сладкозвучными стихами да невероятными трюками, которые проделывал с дрессированной обезьянкой.
