Василько ударил, затем еще и еще раз и, по-звериному воя, поплелся к Алене, удивленно смотрящей, как догорающие угли костра тлеют, озаряя ее лицо красною огненной зарею, и никак не могут погаснуть…
– Красно кругом нынче… Разлилась рябинушка пожарами… – Савва посмотрел на бесконечные, пробивающиеся из глубин вечереющего леса яркие огни рябиновых ягод. – И снег долго не ложится. Быть стуже лютой…
– По мне все одно, какой зиме быти. Казак живет не тем, что будет, а тем, что есть… – ответил Василько, задумчиво гладя коня по гриве. – Вот ты, Савва, как из земель строгановских выходить станем, не мешкай со мной распрощаться да воротиться назад поспеши. Скоро волки начнут в стаи складываться, да и черные псы кромешные по перекрестьям дорог в засады встанут…
– Нет, Василько, как можно теперь расстаться? Вот Данила ушел, оставил не сказавшись. Трудно нам без него… Времена настают злые, поганые… Старые люди говорили, что в такие дни Правда в Навь ушла, а Кривда по земле пошла… Кому верить, на кого понадеяться? Одни мы друг у друга остались…
Казак посмотрел на Снегова, как смотрит отец на сына, не вошедшего в годы мужа.
– Может, и одни, только дороги нас ждут разные. Отгуляли деньки свои вместе, Саввушка. Атаман про сие первым догадался, оттого без слов простился и ушел. Видать, открылось ему, что и жить, и помирать придется по-своему… Так чего нюни разводить?
Волнуясь и не находя весомых возражений, послушник стал заикаться, как это случалось с ним в немилосердном отрочестве:
– Д-да т-т-ак ка-а-ждого понять мо-ожно… П-п-равда св-о-я и г-г-рех особ-б-ли-и-вый… Т-т-только мыс-с-лил, чт-т-о п-п-осле п-п-ережит-т-ого вмес-с-те, как б-б-ратья ст-т-анем…
На этих сломанных, искалеченных словах, казак ощутил нутром, какую муку несет в себе Савва. Одинокий, всеми осмеянный, никому не нужный… Под ложечкой засосало, горло сковало горечью… Но проявить слабость Василько себе не позволил:
– Стало быть, вышло, как дышло… Видать, таков наш удел скорбный, в одиночку маяться по свету. Так что ворочайся назад с Богом… Вот за проводы твои поклон, любовь крепкая, от всего сердца казацкого!
– Т-т-олько я с т-т-обою пойду. Не п-п-роси о д-д-ругом… – почти беззвучно проронил Савва.
Василько посмотрел на притихшего послушника и осуждающе покачал головой:
– Пропадешь ты со мною… Ей, сгинешь, как грош в кабаке… Грех это, Саввушка, не мне про то говорить. Не погибели, жизни искать надобно. Тебя и монастырь примет, да и Строгановы не оставят. Да и я в молитвах своих не забуду. Вот тебе истинный крест, пребуду с тобой до скончания дней твоих!
Казак истово перекрестился и в знак подтверждения клятвы поцеловал нательный образок.
– Как же т-т-ы, В-в-асилько? О-д-д-ин, ранен-н-ый, да н-на р-р-ога к ч-ч-ерту…
– Такова, знать, моя казацкая доля. – Василько прямодушно посмотрел на Снегова. – Сам про то, Саввушка, ведаешь, что больше всего искал казак счастия да вольной жизни. Только счастие мое, что кровожадный волк, забрало все да в лес ушло…
Не скрывая, Василько смахнул слезы:
– Душа во мне умерла, да смердит внутри, что свет белый не мил… Когда Аринушку волки задрали, так я от горя ополоумел, удавиться хотел. А вот убили мою Аленушку, поплакал малехо и ничто, не рехнулся. Хотя, Саввушка, ее мне жальчей. Ох, как жальчей! Да, видно, так усмотрел Бог, чтобы казак Василько не с девкой, а с темницей повенчался, не семью, а могилу обрел…
Из Великого Устюга, голодного да запуганного внезапными опричненными наездами, в спокойные и сытые строгановские земли тайком пробирался Ивашка Медведчик. Свое прозвище он получил из-за здоровенного медведя, с которым, почитай, исходил весь русский Север. Ивашка слыл знатным звериным скоморохом, однако не брезговал показывать и блудливые сценки со сквернословием, потешая крестьян «погаными бельмесенами».
