Те, которые, прибыв раньше, уже сели в столовую залу за стол, дабы подкрепиться поставленным завтраком, все вскочили от мисок и тарелок, выбегая навстречу. Улыбались усатые лица великополян, спесь которых была известна. Был это любимец всех, надежда Речи Посполитой, сын воеводы Познаньского и генерала Великопольского, сам уже после его смерти, несмотря на молодые годы, назначенный Познаньским воеводой, Станислав Лещинский. По матери текла в нём кровь Яблоновских, потому что дочка гетмана была ею, а старый вождь внука этого любил, как собственного сына. Чрезвычайно старательное, полное любви, но и предосторожности воспитание от природы делало его в действительности тем, чем его провозгласили – феноменом, исключительной личностью.
У двадцатилетнего юнца была уже вся серьёзность и рассудительность сенатора Речи Посполитой. Малейшим непостоянством никогда себя не замарал, и можно было утверждать, что чудом прямо из детства перешёл к мужской зрелости. Спокойствие и самообладание, какие дают иным годы жизни, ему, особенной милостью судьбы, достались в том возрасте, когда другие ещё обычно безумствуют; он уже совершил путешествие за границу для знакомства с людьми и светом, двадцатилетний, он уже наследовал после отца то воеводство, которое было главой земель великопольских.
Те, что его знали ближе, отзывались о нём не только с уважением, но и с видом поклонения и пыла. Этой всеобщей любовью Лещинский не был обязан лести для толпы и обычным средствам приобретения себе благоволения шляхты. Всегда имел отвагу говорить правду, даже когда знал, что она обществу может быть неприятна. Когда он сопротивлялся дерзким капризам, слушали его терпеливо и с уважением.
И в этот раз с более оживлёнными, может, чем когда-либо, признаками любви, окружили его сразу, когда он слезал с коня перед крыльцом. Улыбаясь, он приветствовал тех, кто ему низко кланялся.
– Я появился на приказы панов братьев!
Горский обнял его на пороге.
– Уже одно ваше прибытие даёт нам отвагу… мрачные лица прояснились, пане воевода, без лести, как бы восходящее солнце… Светлей нам с вами.
Воевода покраснел.
– Ради Бога, дорогой староста! – отпарировал он. – Я приехал искать у вас света и привёз с собой горячее желание работать с вами, для общего блага.
С этим они вошли в самую большую в доме залу, такую переполненную, что едва можно было протиснуться; при виде прибывших шум тут же утих.
Все проталкивались пожать руку воеводе, или хотя бы взором его приветствовать.
Из одного уважения к желанному гостю наступил порядок. Старшие его окружали, иные выстроились, как могли, а крикливые голоса, которые минутой назад пытались воцариться над шумом, добровольно утихли.
Горский сначала хотел пригласить воеводу к столу, полагая, что с дороги он захочет подкрепиться, но гость поблагодарил, уверяя, что был не голоден и с радостью подождёт обеда.
Сию минуту выступил один из самых горячих.
– Пане воевода, – сказал он, – мы достаточно терпели из несогласия и раздвоения, а их у нас на Литве и в Короне ещё предостаточно, чтобы новых не преумножать. С бунтом и конфедерацией всегда легко, но потом всякое примирение трудно. Есть всё-таки минуты, когда, видя себя на краю пропасти, каждый хватается за такое оружие, какое имеет, чтобы спасти себя от погибели. То, чему трудно поверить, с каждым днём становится более заметно. Выбирая короля, мы неосторожно привели врага
Перехваченные письма, выданные переговоры, весь ход его дел убеждают, что с царём Петром ни о чём другом не договорился, только о порабощении нас, о разделении земель наших и обращении их в наследственную монархию для себя.
Он готов о том трактовать с Бранденбургом, с царём и со шведом, лишь бы ему помогли в этом замысле. Все силы его напряжены для этого.
Когда он это говорил дрожащим от волнения голосом, первый, который начал переговоры, старец уже, Горский, ему молча поддакивал движениями головы.
– Вы делаете королю серьёзный упрёк, – прервал Лещинский, – а прежде чем мы ему поверим, нужно собрать доказательства. Мы не хотели бы верить этому обвинению.
