С другой стороны не подлежало сомнению, что Карл XII не только желал прийти к согласию с Речью Посполитой, но готов был сделать для неё уступки. Речь Посполитая, по мнению многих, могла тут быть сама посредником между двумя противниками… Тот и этот бросал по слову, рассуждали спокойней, когда только что прибывший Брониш, староста Пыздрский, едва приветствовав хозяина и получив информацию, начал требовать голоса.
– Было бы хорошо, – сказал он, – если бы швед принял Речь Посполитую за медиатора, но в этом нужно сомневаться, потому что Карл XII, весьма раздосадованный главным образом тем, что против него король Август заключил договор с царём Петром, раньше, по-видимому, ни в какие переговоры не пойдёт с нами, пока того пана, которого мы выбрали, с трона не сбросит…
Они близкие родственники, но швед – железный человек, в ненависти пылкий так же как в дружбе, когда раз что решил, от ярой мысли не даст себя оттянуть… Хочет он от Речи Посполитой Курляндию и Лифляндию, но скорей бы от них отказался, чем простил Августу. Я точно знаю, что он намеревается спихнуть с трона Саксонца.
Сначала было глухое молчание, потом тут и там послышались шёпоты и разные голоса. Лещинский этой крайности допустить не хотел.
– От этой мысли, пагубной для нас, – сказал он, – мы его как раз через высланное посольство, если к тому придёт, должны оттянуть, и мы одни это можем, показывая, что на это не согласны.
Брониш со значительной улыбкой поглядел на воеводу.
– Это есть знаком, – добавил он, – что вы не знаете Карла XII, раз полагаете, что его можно обратить и склонить к смене убеждений. Он не является гладким политиком и таким же подкупающим ложью, как наш пан, о котором никто не может сказать, что знает, что он думает и чего намеревается делать, не скрывает намерений, по-солдатски трактует дело, но скорей жизнь отдаст, чем поддастся. Я не пророк, но мне кажется, что эта война не будет иметь конца, пока Август останется на троне.
Лещинский на это возмутился, другие также допускать не хотели, чтобы Карл мог желать мести, достигающей так далеко.
Прибытие старосты Пыздрского, который, хоть и не признавался в том, имел со шведом какие-то тайные сношения, прояснило немного пылкие разбирательства, в которых было много заблуждений.
Брониш имел связи, которых не объяснял, а знали его как человека, не повторяющего молитвы за пани матерью, но имеющего собственные убеждения и здравое суждение о людях и делах.
Когда другие рассказывали сказочные вещи об этом шведе, который из недавно презираемого молокососа в течение немногих лет вырос в гиганта, староста Пыздрский держался за бока, а когда сам говорил о нём, видно было, что опирался на собственное мнение.
– Правда, что Карл суров к нашей Речи Посполитой, хоть протестует, что её любит, притесняет и ущемляет, но ему кажется, что только союзников Августа преследует, – говорил Брониш. – Он будет мучить короля Польского и курфюрста Саксонского, покуда у него с головы эту корону не снимет и наследственные его земли не опустошит, и контрибуциями не высосет. Имеет к нему отвращение и личную неприязнь, а железной воли его ничто на свете не сломает, увидите… Августа мы напрасно будем стараться оборонять и заслонять…
– Но эту обязанность мы должны выполнить, – отозвался Лещинский. – До сих пор Карл имел только дело с единичными людьми и кучками, теперь выступит Речь Посполитая и посольство от её имени. Это изменит форму вещей…
– Очень сомневаюсь, – сказал Брониш. – Карл XII уже, по-видимому, усмотрел себе короля.
Все с любопытством задвигались, но староста замолчал, как бы говорить больше не мог и не хотел.
– Короля? Усмотрел? – вставил мрачно хозяин. – Нет сомнения, что и мы предпочли бы иного, потому что нет для нас более отвратительного, более противного нашим традициям и обычаям, чем этот саксонец, но как раз уважение к нашим традициям требует, чтобы выбранного, помазанного, коронованного, того, которому мы присягали, так легкомысленно не отпускали.
Лещинский горячо это подтвердил.
– В самом деле, да, – сказал он, – он может быть нам неприятным, потому что наших прав не уважает и тайными дорогами старается их обходить. Мы должны его на дорогу закона направить, но не бросать и не оставлять.
Закон препятствует даже сложение короны без позволения народа. Мы будем опираться на Августа, который привык к своеволию, потому что саксонцы не знают ни сеймов, ни их шляхта не принимает участия в правлении, но мы не допускаем, чтобы чужой монарх сбросил нашего короля и другого нам по своей воле дал.
– Взаправду, – сказал Горский, – святые слова. Мы неосторожно взяли Саксонца, мы должны его держать и, что хуже, с ним бороться и за него войну терпеть, и истощение страны; но
