– И мы, – добавил Горский, – но от избытка доверия ослепить себя не годится, а лучше чрезмерное рвение, чем пренебрежение там, где идёт речь о наших единственных сокровищах. Я открыто признаю, – продолжал далее хозяин, – что никогда за эту элекцию не был, что я предпочитал француза, а хотя бы одного из сыновей короля Яна, чем того пана, который нам, нарушая наши права, сначала навязался. Когда прибыл Конти, так рассчитывая на нас, как мы на него рассчитывали, а, разочаровавшись, бросил, и я, и многие со мною, мы пошли за Августом, чтобы волнений и гражданской войны, уже по Литве распространяющейся, не умножать. Мы поддались, но плохо за это вознаграждены. Хитростью, ложью и подкупом добыв трон, Саксонец поступает так дальше, как начал, предать нас хочет, купив. Поэтому он так полюбил царя Петра, поэтому в связи с Бранденбургом, а тот ему будто бы тайно, а нам явно помогает, наконец, не тайна то, что, если бы Карл XII с ним помирился, поделится Польшей и ему подал бы руку. Подозревали наших старых королей, что
Горский опустил голову, воевода стоял молча.
– Есть дела, – произнёс он наконец спокойным голосом, – которым лучше не верить, чтобы возможности их не допускать. Так в чёрном предательстве не годится даже подозревать помазанника Божия, пока доказательства его не имеем. Мы делаем, что в наших силах, чтобы предотвратить его, но не бросим этого позора на короля, которого мы обязаны уважать. По правде говоря, мы имеем примеры стран, в которых совершались недостойные перевороты, но сами примером, что там, где бдит добродетель обывателей, легко не нарушатся законы, которым поклялись.
Поэтому мы бдим, но останемся верными королю, и стоим за него, потому что это самое лучшее средство, чтобы уговорами чужих людей он не был приведён на гибельную дорогу.
– С царём Петром, – сказал один из окружающих, – не прекращаются очень тесные и тайные отношения, громко о том говорят на дворе, как лифляндчик, сегодня генерал в саксонской службе, порочный и умный Паткуль служит инструментом для заключения пагубных для нас трактатов.
– С царём Петром, – прервал Лещинский, – Август мог договориться для общей обороны от Карла XII. В этом его ещё упрекать нельзя.
– Чем же нас может интересовать ссора короля Августа со шведом? – вставил другой. – Речь Посполитая, связанная Оливским трактатом, не хочет в нём видеть неприятеля, а он неустанно разглашает и торжественно объявляет, что хочет быть другом и протектором Речи Посполитой. Он первый нам глаза открыл, с чем к нему эту женщину и пана Витцума посылали… Приглашая на пиршество, на котором мы бы собой представляли для них добычу, Август, что царю Петру предлагал себя в помощь против шведов, шведа заполучить хотел тем, что готов ему дать подкрепление против Петра, лишь бы вместе Польшу разорвали. Саксонцу нет дела ни до нашей целости, ни до приобретения земель, но об увеличении своей наследственной монархии нашей ценой. Легко ему было напасть на эту недостойную мысль, видя нашу неосмотрительность и раздоры. В Литве кипит гражданская война… войска у нас мало. Шляхта с трудом двигается, деньги для войска выклянчить у неё трудно. Сами пергаменты, гарантирующие наши свободы, не защитят, когда мы не хотим встать в их оборону.
Он договорил и какое-то время царило гнетущее молчание, Лещинский вздохнул.
– Упаси вас Бог от того, – сказал он, – чтобы слова ваши сбылись, хотя бы в самой мелкой части. Пока что возможности этой катастрофы не вижу. Не допустим её, когда её видим и предчувствуем.
– Да, следует сосредоточиться, создать союз и встать в собственную защиту. Речь Посполитая сама, без посредничества короля, когда захочет, может со Швецией помириться и не допустить с ней войны… Мы можем и должны назначить послов от нас и отправить их к Карлу XII. Он примет их охотно…
– Но это пахнет бунтом! – вставил кто-то сбоку.
Лещинский не брал голоса. Было очевидно, что к крайности и разрыву с королём он был не расположен, что не рад был увеличивать разрыв, а Август имел при себе достаточно значительный отряд сенаторов, которые на мир со шведом согласиться не могли.
