– Ходят разные слухи, – сказал также тихо Горский, –
– Пане староста, – прервал Лещинский, – мне нет необходимости повторять вам то, что соглашаюсь с вами во всём. Не увеличивать дилеммы, но смягчать и соглашаться следует… Стало быть, если бы дошло до посольства и посредничества между Карлом XII и Речью Посполитой, мы не новых кандидатов, но короля, какого нам Господь Бог даст, должны поддержать. Мы не восхваляем того, что он делает, неприятны нам своеволие и распущенность, плохая торговлю и покушения на Речь Посполитую, всё это правда, но тот есть королём, мы признали его и присягли ему.
Даётся отчёт перед Богом, а мы имеем наши права, которые дают силу не допустить насилия. Он может хотеть Речь Посполитую в наследственную монархию обратить, но мы должны это предотвратить, а не увеличивать анархию, сбрасывая его…
Брониш, который этого тихого совещания их не слышал, говорил дальше о Карле XII, точно его сам расспрашивал:
– Нет на свете, – говорил он, – двух монархов, менее похожих друг на друга, чем эти двоюродные братья. Карл так одевается, что его за простого солдата можно принять, если бы не лицо и взгляд, пробивающий человека навылет. Одежда на нём такого сукна, которого бы Август для челяди своей не хотел. На пир он отродясь не сел, его двор также, а пьёт больше воды, чем вина. Доспехи и ботинки порой не снимает по несколько дней, как стоял, ложится спать с мечом, огромным как концерц, у изголовья. Драгоценностей на нём и при нём никто никогда не видел, на женщин не смотрит и знать их не хочет… Суровых обычаев, он прежде всего солдат, для себя и других неумолимый. Август при нём как кукла выглядит и смеяться над ним может, неотёсанным грубияном его именуя, но грубиян… бьётся и побеждает…
– Вы думаете, – вставил Слонский, который бывал на дворе и имел на нём приятелей, – что Август очень принимает к сердцу, что его людей убивают и пушки захватывают! Лишь бы у него Любомирскую и наложниц его не отобрали. Впрочем, что ему стоит новую контрибуцию наложить и акцизу сузить?
Через несколько дней после баталии, в которой его на голову побили, он пил, пировал и смеялся, как бы совсем ничего его не интересовало, что его красивейшую гвардию истребили… Ведь для него создан мир, а не он для мира. Карл XII когда-нибудь должен уступить, Австрия и император огласят своего курфюрста… могилы зарастут дёрном, а Август, покрытый алмазами Геракла и Самсона, на
Дрожащая, бледная, заплаканная, гневная княгиня Цешинская выбежала из садовой калитки и бросилась в открытую дверочку своей кареты… Она не смотрела на своих придворных и слуг… не знала, что предпримет, у людей не было никаких приказов.
Подошёл к ней старший спросить.
– Куда княгиня прикажет?
Цешинская должна была подумать… и неизвестно что бы решила сначала, если бы одновременно с придворным не появился Витке, который гонялся за ней…
Увидев его, прекрасная Уршула крикнула, почти обрадованная, потому что кого-нибудь иметь рядом после этой катастрофы, хотя бы для сочувствия, было облегчением над суровой болью.
– В местечко, в гостиницу! – воскликнула она. – Я падаю от усталости… раны Господни… Я оказалась тут среди какого-то сеймика, шума… нечего делать… не с кем говорить, а авантюристы головы потеряли…
Витке дал знак, чтобы искали гостиницу, поклонился и ушёл, а спутница, старая служанка княгини, некогда её нянька, Грондская, достала бутылочку с лавандовой водой и начала ею обливать и приводить в себя.
Не говоря ничего, до сих пор ещё наполовину ошеломлённая, лёжа на подушках кареты, ехала Цешинская в гостиницу… Взволнованная тем, с чем она там столкнулась, под впечатлением отповеди, какую дал ей Горский, она настолько потеряла силы, что из кареты её должны были чуть ли не руках выносить.
Там ждал её Витке; поглядев на него, ослабленная и больная, она немного отрезвилась. Надеялась, что, быть может, он привёз что-нибудь утешительное; но сначала ей было нужно вернуться к жизни, силам и обычному состоянию.
Старая Грондская знала её натуру, знала что и как говорить, чем утешить, и постепенно этими испробованными, известными ей средствами, сумела успокоить…
– Паночка, королева ты моя, – шептала она, лаская её, – тебе ли отчаиваться и сколько-нибудь принимать к сердцу? Разве ты не имеешь силы, разве не сможешь выбраться из самой большой путаницы? Смилуйся, не теряй только мужества! Не плачь, не показывай, что чего-то боишься. Ты королева, принцесса, ты выше их всех… для тебя нет страха…
Успокоив её так, Грондская признала правильным для одной дистракции позвать Витке, но у порога шепнула ему:
