Эта миссия бедного Витке обременяла его как камень, но не мог от неё избавиться, должен был её исполнить. Тут же попал в такой час, который добавлял боли и страдания, жалость брала. Он не знал вполне, как приняли княгиню у Горских, но из множества мелких подсказок догадаться было легко.
Наконец она сама, остыв немного, не преминула всё открыть, пожаловаться немцу, которого считала другом.
– Представь, – начала она, одолев первое раздражение, – представь, как меня тут моя семья приняла, что я за этого короля терплю. Староста запретил показываться жене, а меня так отправил, словно я не княгиней Цешинской была, но последней из последних! Я думала, что с ума там сойду, или меня это убьёт! Не могу ещё прийти в себя…
– Но зачем же, ваша княжеская милость, выставляете себя на это, – спросил Витке, – зная пана старосту?
– Зачем? Всё-таки не для себя, – выкрикнула княгиня, – я сделала это ради короля, потому что знаю, что они тут все замышляют против него. Я хотела ему приобрести этого… этого…
Её прервало рыдание, но она тут же отвернулась, меняя уже настроение, забывая о том, о чём говорила.
– Что же король? О чём король думает? Ты видел его? Слышал что-нибудь?
И, прочитав на лице немца смущение, она с настойчивостью начала его упрашивать.
– Говори! Ты мне что-то принёс! Я чувствую! Никогда несчастье не приходит одно. Тебе меня жаль, – щебетала она дальше. – О! Я давно предчувствовала, что меня встретит неблагодарность от него! Я знаю…
Витке хотел ещё сначала избавить её от боли, но она так нападала на него, что он мог догадаться, что она что-то уже знала.
Нужно было её приготовить к этому удару, который уже неизбежно угрожал.
– Милостивая княгиня, – произнёс купец, – я… я не о чём особенно не знаю, обычные повседневные дела… нового ничего нет… король ездит иногда к Кёнигсмарк на ужин, когда она в Дрездене, забавляется с француженками в Лейпциге.
Говоря это, Витке улыбался.
– Но, пожалуй, новость в том, что жена министра, красивая пани Гойм, первый раз была приглашена ко двору и на нём показалась.
– Гойм? Кто? – прервала порывисто княгиня. – Гойм! Подожди…
– Никто её не знал, никто в Дрездене не видел никогда, – добавил немец, – муж держал её взаперти, по-видимому, в Лаубегаст, и стерёг, ревнивый, так что её не видели ни король, ни двор.
– А ты? А ты? – вставила горячо княгиня, уже обо всём, кроме прекрасной Гойм, забыв.
– Где же я мог её видеть! – ответил Витке, грустно улыбаясь.
– Что же говорят? – настаивала княгиня.
– Говорят… говорят, что она в действительности чрезвычайно красива, – растягивая, сказал Витке, – ну, и это короля, как у него обычно, когда новое лицо увидит, очень заинтересовала.
Цешинская гордо выкрикивала, значительно остывшая, прошлась пару раз по комнате.
– Я догадываюсь, – сказала она, – что королю новое ситечко покажется красивее иных, а долго оно на круге удержится?
Купец смолчал. Не хотел сразу слишком наступать и находил более безопасным разложить посольство на два дня. Прекрасная Уршула забросала его вопросами, на большую часть которых он ответить не мог. Не дал в этот день извлечь из себя то, что привёз. Наступал вечер, и хотя княгиня во что бы то ни стало хотела в этот день перебраться в ближайший город, он уговорил её, чтобы переночевала там. В конце концов она позволила себя склонить, потому что её осаждали мысли, с которыми ходила и металась, сама не зная, что делает. Погружённая в них, она Грондской и немцу давала делать с собой, что хотели.
Поздним вечером она призвала ещё раз немца, желая его спросить ещё, не виделся ли он с Авророй.
Он в этом признался.
– Не велела мне что-нибудь сказать?
– Напротив, – добавил купец, – поручила объявить вам сочувствие, потому что ей кажется, что король сильно заинтересовался Гойм, только Гойм ни о чём слышать не хочет.
Княгиня прыснула каким-то диким смехом.
– А вы в это верите? – воскликнула она. – Торгуется и ничего больше.
Витке смолчал.
В этот день разговор на этом кончился, старая Грондская пришла положить княгиню в кровать, вынуждая её заснуть.
На завтрашнее утро кони стояли запряжённые, не знали, куда захочет ехать.
Она немного колебалась. Из одной жалости к себе, а может, из некоторого расчёта она распорядилась ехать в Лович. Её немного удивило объявление Витке, что составит ей компанию.
– Ого, – сказала она про себя, – значит, хочет ещё что-то сказать, а если колебался сказать сразу, должно быть что-то нехорошее.
И она высунулась из кареты, приказывая вознице, чтобы в первой лучшей гостинице остановились на отдых.
Немец, помогая ей выйти из кареты, заметил, что была мрачной, обеспокоенной, но вместе остывшей.
Не имел уже нужды тянуть дольше. Он сам напросился с ней в приготовленную комнату.
– Скажи мне ещё что-нибудь о той Гоймовой, – начала она сразу, настаивая. – Мне кажется, что ты хочешь пощадить меня, а я ко всему издавна была и есть готова. То, что встретило Хаугвитцеву Кёнигсмарк, ждёт и княгиню Цешинскую. Что говорят о ней?
