Было слышно усердное вытирание ног, звенящие шпоры, кашель; дверь отворилась и вбежал мужчина высокого роста, не страшный, не красивый, но смелый, живой и смеющийся, прежде чем было, над чем рассмеяться, всегда в хорошем настроении, весёлый, с волосами, задранными наверх, и подбежал к ручкам княгини, схватил их, несмотря на то, что она вырывалась, и начал кричать:
– Наконец-то я поймал вас, ваша княжеская милость! Ага!
– А что же такое срочное пригнало ко мне?
Пуциата положил руку на сердце.
– Нужно ли в сотый раз говорить? – сказал он. – Первая и принципиальная вещь – это то, то, что я затосковал, а во-вторых, может, имею, что донести.
Говоря это, он обернулся, огляделся и замолчал. Витке на цыпочках вышел из комнаты. Неподалёку стояла Грондская. Пуциата покручивал длинные, очень ухоженные усы.
– Ну что, милостивая княгиня! – сказал он. – Не говорил ли я, что он предаст, и что панская любовь на пёстром коне ездит.
– И ты думал, что я этого не знала? – рассмеялась княгиня. – Ох! Так же хорошо, как и вы! – она на мгновение замолчала. – Думаешь, что теперь слезами буду заливаться?
– Нет! Ну так вам лучше! – выкрикнул Пуциата. – Но знаете, ваша княжеская светлость, что же случилось?
– Мне кажется, – шепнула Уршула.
– Ведь рассказывают такие истории… как о королеве Бяналуте, – добавил Пуциата. – Тогда та пани должна быть сиреной красоты, какой глаза людей не видели. Муж её закрывал, потому что сходил с ума, если кто её видел. Между тем нужно было ему напиться. Все жёнами хвалились, похвалился и пан Гойм: «Что эти ваши красотки, это кухарки и посудомойки рядом с моей…» Побился об заклад, назначили судей, а король страшно заинтересовался и разгорячился. Заметил пан министр, протрезвев, что глупцом был, но поздно. Должен был жену на двор привести. Ну и оказалось, что там ни одна ей в подмётки не годилась.
– Как ты любезен! – вставила обиженная княгиня.
– Вас там всё-таки не было, княгиня, – добавил он весело. – Гоймову уже не отпустили домой.
– И мои дорогие приятели, – вставила Цешинская, – постарались, чтобы меня домой отправили.
– Как там король с визитом к ней пришёл, таща мешок с золотом, который бы трое человек не подняли, как к ногам её упал, как договор выдал, а Гойм пошёл с несколькими тысячами дукатов утешаться по утрате улетевшей птички… это вы, наверное, слышали.
Затем он вдруг прервал себя:
– Милостивая княгиня, а что дальше? Имеете какие-нибудь приказы?
Он напрасно хотел отгадать, что она думала, и какое это на неё произвело впечатление.
Цешинская заслонилась равнодушным презрением.
– Нет ничего дальше, – ответила она, – выберу себе резиденцию и по крайней мере раз в жизни отдохну. Что может быть дальше? – добавила она, сжимая губы. – Ты видишь сам, я старая, время каяться за грехи. Еду также исповедаться дядюшке… этот, надеюсь, отпустит мне грехи… а потом, – говорила она задумчиво, начиная прохаживаться, точно забыла о Пуциате, – а потом, потом?..
Гость стоял и слушал, она обратилась к нему:
– Я забыла спросить. Ты должен о том знать. Где сейчас Собеские? Что думают?
Этот вопрос довольно плохо соображающему и неприготовленному Пуциате показался таким странным, что он долго колебался с ответом. По сути Собеские его не очень интересовали, никто на них теперь большого внимания не обращал. Литвин пожал плечами.
– Бог их святой изволит знать, – проговорил он наконец. – Королеве, которая здесь не правит, тяжело жить, возможно выберется за границу… подражая шведской, вроде бы в Рим, один сын, наверное, будет её сопровождать, а остальные…
Он махнул рукой.
– Напрасно ссорясь, они потратили много денег… а теперь уже королева не имеет должностей на продажу.
Прекрасная пани не расспрашивала его дольше, больше занятая собственными мыслями, чем им. Между тем выезжали готовые кареты и Пуциате нужно было попрощаться.
Она с королевской важностью приблизилась к нему, тем более гордая, что заметила в нём некоторую фамильярность, которую приписывала своему падению.
– Благодарю тебя, – сказала она, – за твою заботу обо мне. Между тем я не нуждаюсь в твоих доброжелательных услугах, но можешь мне позже быть полезным. Сама, однако, до сих пор не знаю, где осяду. В Цешине сомневаюсь, в Лужицах пустыня и слишком близко от Дрездена, в Польше не имею никакой охоты. Я должна подумать и рассудить… Ты без труда узнаешь, где меня искать.
Эта отправка, данная заранее и холодно, верному слуге, заставила его, очевидно, загрустить, хотел опротестовать, но княгиня, избегая этого, уже поспешила с Грондской к своей карете, выдавая приказы и не глядя уже на Пуциату.
Люди уже были уведомлены, что она ехала в Лович. В грустном молчании и размышлениях прошло это путешествие, во время которого прекрасная Уршула рта почти не открывала.
