Такой дорогой примас хотел приготовить низложение Саксонца и посадить на его место собственного кандидата.
Кто мог бы им быть удобней, чем Собеский, чем один из Собеских? Не произносили ещё его имени, но некоторые указки позволяли догадываться, что и Яблоновский, который так деятельно помогал в троне Августу, отступит от него теперь и присоединится к Собеским.
Всё это представлялось ещё туманно, только одно было уже очень отчётливым: что всё больше панов и шляхты поднималось против Августа.
Товианьские, которые ни на минуту не покидали кардинала, вся их родня, вплоть до самых дальних родственников, и несколько Любомирских, кроме того, множество урядников и сенаторов из разных земель, духовенства, военных, заливало местечко и замок в Ловиче, так, что высланный вперёд придворный едва мог выпросить помещение для княгини, с тем, что её двор и экипажи должны были ехать в город.
Известие о приезде Товианьские приняли кисло. Она не могла им ничем помочь, а только напрасно вмешиваться и мешать во многих интригах. Но княгиня была очень богата, потому что, несмотря на чрезмерно роскошный двор, она вела себя хорошо, а имения ей достаточно приносили; каштелянова уважала в ней богатство. Поэтому приняли прекрасную Ариадну с тем более распростёртыми объятиями, тем более сердечным сочувствием, чем меньше его для неё на самом деле имели.
Кардинал показался только тогда, когда пригласили к столу… к которому Цешинская вышла наряженная в драгоценности, побелённая и разукрашенная, и очень привлекательная. В эти минуты она должна была быть ею, чтобы не показать, что чувствовала своё вдовство и отчаивалась в будущем.
Кардинал принял её с гордостью, нежностью, хорошо разыгранной, но без излишней сердечности для родственницы. Несколько раз она пробовала, нетерпеливая, кое-то вставить о Собеских, но примас сделал вид, что не слышит и не понимает.
В конце концов он шепнул, отделываясь от неё общими фразами:
– До этого ещё далеко!
– Если бы вы хотели, князь (она с лестью всегда называла его по титулу князя церкви), могли бы это приблизить.
Примас ничего не отвечал.
В общем громком разговоре Радзиёвский склонял, чтобы сосредотачивались около трона, и посетовал на судьбу короля. Новости из Великопольши приносили то, что княгиня оттуда привезла. Готовились, во имя Речи Посполитой, вести переговоры с Карлом XII, который ручался в своей доброжелательности к ней.
Одновременно с ней рассказывали о дикости шведа, в которой одни усматривали геройство, а другие безумство… Жаловались на его деспотизм и контрибуции, ограбление костёлов, вторжение на земли духовенства и т. д.
– Мы так хорошо устроились, – говорил один из епископов, – что с одной стороны нас раздирают лютеране шведы, с другой – лютеране саксонцы, а мы пискнуть даже не смеем.
После довольно долгого пиршества примас удалился для сиесты и отдыха, гости разбились на кучки, а у каштеляновой осталась главная группа.
Наступал вечер, княгиня ещё не докончила своих повествований, жалуясь Товианьской, когда на дворе послышалось сильное оживление и ропот, точно произошло что-то чрезвычайное.
Каштелянова первая бросилась проведать, не случилось ли что с кардиналом, но вскоре вернулась успокоившись. Только какие-то срочные письма пришли из Варшавы.
Их тайна не сохранялась долго… она выпалила великим и открытым возмущением против короля. Из Виланова привезли новость, что Якоб и Константин Собеские на чужой территории в Силезии, приглашённые на охоту, с нарушением всяких прав, невзирая на родство с домом императора, были по приказу Августа арестованы и под сильным эскортом препровождены в какую-то крепость в Саксонии.
Это насилие и своеволие, которых ничего не оправдывало, неслыханно возмутили всех против короля.
Дело не шло тут уже о Собеских, но о самых общих правах польской шляхты, этих веками утверждённых
В Варшаве разгласили, что на Собеских не должно было кончится, был открыт заговор против короля, покушение на его жизнь, других хотели посадить в тюрьму. Хватало подозрения, и даже клеветы, чтобы избавиться от тех, которые мешали Августу.
Примас Радзиёвский, естественно, был рад, что открыто может осудить короля и его поведение. Шептали, что Яблоновского постигнет та же судьба. Более догадливые знали, что Собеских посадили в тюрьму, потому что король боялся, как бы Карл не лишил его трона, и не поддержал Якоба или его брата.
Из троих, однако, один остался свободен – Александр, а тому немедленно послали уведомление, чтобы принял меры и защитил себя от насилия. Ему ничего не оставалось, только искать убежища в лагере Карла XII.
На княгиню Цешинскую как гром упали эти новости, но утвердили её в мысли, что Александру, самому младшему из Собеских, она может быть помощью.
Она этого не выдала, прояснилось только её лицо, поглядела пару раз в зеркало, была уверена, что молодого неопытного Александра сумеет приманить на свою сторону.
