Был это знаменитый талант дипломата школы Маккиавелли, для которого в политике не было других прав, чем завоевание намеченной цели. Ему ничего не стоило предать Петра перед Августом и наоборот, прислуживаться людьми, использовать слабости, как продажность примаса… Но суждение о делах он имел быстрое и здоровое, а советы, которые давал царю, для нужд времени были отлично применимы. Августа он сумел очаровать лёгкостью в обхождении, очень цивилизованными обычаями и ловким мнимым почтением к нему, хоть так его ценил, как заслуживал.
Никто в то время в политических интригах не был более деятельным, чем Паткуль, который бегал попеременно к царю, к королю, в Данию и готов был на другой конец света, лишь бы сломить ненавистного Карла и освободить от него Лифляндию.
С царём Петром он также умел лестью заработать себе доверие, но советы давал ему здоровые, которые ум Петра оценивал и к ним приспосабливался.
Любимец салонов, так же как кабинетов дипломатии, Паткуль не пренебрегал никаким средством отмщения так, что, когда пани Гойм недавно выступила на сцену как всемогущая метресса, Паткуль и к ней уже сбегал и сумел привлечь на свою сторону, пренебрегая княгиней Цешинской, над которой раньше насмехался.
Советам и действиям Паткуля Август придавал очень большое значение, привлекал его на свою сторону, оплачивал и хотел себе полностью подчинить. Между тем теперь он занимал должность посла, или агента, Петра, что не мешало ему брать пенсию у Августа.
Когда на Белянах короля уже не было, а в Варшаве не знали даже, куда он направился, однажды утром появился у Ренаров Витке, изменившийся до неузнаваемости, пришибленный, уставший, хмурый, словно не пару месяцев, но годы прошли с последнего его тут пребывания. Впрочем, перемена почти такая же великая и грустная была заметна теперь в весёлом кабаке. Иные это были люди, какая-то тяжёлая туча покрывала всё. Саксонскую гвардию вытянули, поэтому не видно было офицеров, которые день и ночь тут просиживали. А так как их общество разогнало шляхту, теперь царило запустение.
Ренар ходил бледный, ссорясь со слугами, жалуясь, хлопая дверями, почти сам был вынужден всё делать, потому что дочка совсем не показывалась, а жена показывалась редко, с завязанной головой, с заплаканными глазами.
Увидев Витке, француз медленно с грустным лицом подошёл к нему, вытягивая руки. Купец стоял молча, никто не смел или не мог начать разговор.
– Где же ты был? – наконец послышалось могильным голосом из глубины души француза.
Витке прошёлся по пустой комнате.
– Служба, неволя! – сказал он, поднимая голову. – Король послал меня со срочным приказом на два часа, а письмо, которое я вёз, приказал мне там держать два месяца, потому что я тут мешал.
Он вздохнул.
– Это ещё большое счастье, что меня на всю жизнь не приказал запереть, потому что и это могло быть.
Смерили друг друга глазами. Из этого отстранения Витке не напрасно заключал, что здесь, должно быть, произошло что-то страшное. Не смел спросить о Генриетке.
Они вместе вошли в боковую комнатку, оба оттягивая прямой разговор, затем открыли её дверь и бедная жена Ренара криком приветствовала того гостя, потерю которого оплакивала. При виде его она зарыдала.
Ему не приходилось спрашивать, на лицах родителей рисовалось несчастье, а остальное говорило само отсутствие Генриеты. Ренар упал за столом на лавку, подпёрся на руку и задумался.
Витке тянул с вопросом о девушке, зная, что ответ разорвёт его сердце. Молчание продолжалось, пока француз не ударил кулаком о стол, и, точно сам себе говорил, начал объясняться:
– Что мне было делать? Что? Не пустить этого авантюриста итальянца? Меня бы назавтра прочь отсюда выгнали, или ребёнка бы силой схватили! Я должен был заниматься политикой. Сильнейшие не могли противостоять ему, а я? Что я?
Мать рыданием прервала:
– Лучше было бы, всё бросив, убегать, спасая ребёнка.
– Разве можно от них убежать! – добавил Ренар. – Константини…
– О! О! – прервал Витке. – Я хорошо его знаю, но говорите же, что случилось с Генриетой? Где она?
Мать указала рукой на соседний покой.
– Лежит больная, – шепнула она, – бедное дитя моё. С великих обещаний кончилось на брошенной этим негодяем милостыне. Король без предупреждения, без прощания бросил её и уехал.
Немец сидел, слушая с заломленными руками.
Ренар возвысил голос, потихоньку начал рассказывать весь ход этой несчастной истории.
Как король, казалось, сходит с ума по ней, как в начале горы золота обещал, пока не победил сопротивления и не склонил жену, чтобы с дочкой на Беляны переехала, но весь этот пыл и любовь не продолжались и двух месяцев, и Константини однажды объявил, что король едет в лагерь, а они должны вернуться в Варшаву. Отдал при том кошелёчек для Генриетки, и вовсе не особенный, и с драгоценностями невысокой стоимости, король обещал вернуться, или, может, отвезти её в Дрезден.
Это избавление от них почти до отчаяния довело Ренаров. Мать с упрёками напала на итальянца, который смеялся над ней, и грубо их прогнал прочь из Белян. Короля уже там не было.
