Сколько бы раз серьёзный, добросовестный муж не пробовал даже с глазу на глаз поговорить с королём открыто, чтобы знать, чем и как думает спасаться, он встречался со стеклянным взглядом, бессмысленным, стиснутыми устами и ответом, который тут же отводил предмет разговора. Удивляло в нём и то, что с самой большой любезностью, почти угодничеством принимал тех, которых не терпел.
Флеминг, Пребендовский, Денбский, какое-то время Фюрстенберг часто сталкивались с грубостью, с выговором, со словом резким и неизмеримым, но канцлер Бехлинг в канун заключения, Аврора, когда решил её отправить, Цешинская, когда уже уговорил Гоймову и хлопотал у императора о титуле графини Козель, находили его таким искренним, сердечным, полным почтения и уважения.
К чужим он всегда был с гордой, но неслыханно великой любезностью.
Залуский, который был известен своей привязанностью к королю Яну и интересом к его семье, был уверен, что Август, увидев его, постарается объяснить насилие, совершённое над Собескими.
Август принял его на пороге с распростёртыми объятиями, вопросами о здоровье, о проделанной дороге, но, несмотря на специально продлённый его визит, тот не допустил даже упоминания о Собеских, а когда епископ в конце сам отважился о них спросить, король усмехнулся, посмотрел ему в глаза и отвернулся, оставляя без ответа.
Флеминг, которого епископ старался потом расспросить, признался ему под самым большим секретом, что… собственный исповедник Якоба выдал его как заговорщика против жизни короля вместе с другими панами. Залуский, ломая руки, протестовал, требовал того исповедника, но Флеминг не отвечал ничем, кроме повторения клеветы.
Кроме того, немцы разглашали, что Собеские были в связи с Карлом XII, что было весьма вероятно, и что Август был вынужден для охраны жизни и короны прибегнуть к крайним средствам. Другие господа немногим больше могли узнать от короля и понять по нему. Жаловался на скуку, на неловкость тех, которые ему служили, скучал по Дрездену.
Константини, без которого Август не мог обойтись, и в этот раз его сопровождал, а, чуть только прибыв в Беляны, сбежал в Варшаву, чтобы поймать своего помощника, несчастного Витке.
Он хорошо знал, что найдёт его в заведении Ренара.
На этот раз, однако же, он ошибся; кокетство Генриетки было ему не по душе; немец пробовал бороться со своей страстью и меньше просиживал у Ренаров.
Общество он застал там очень оживлённое и не вполне друг другу чужое, потому что офицеры саксонской гвардии толпой там сидели, пили, играли, не отпускали от себя красивую Генриетку.
Мазотин мало её видел… и теперь нарядная и прекрасная своей молодостью и очарованием той радости, которую она даёт, девушка восхитила его. Сводник по ремеслу, итальянец, увидев её, не о себе подумал, а о короле.
Когда ему это раз пришло в голову, выбить уже было трудно. Король скучал и бывал вечерами в ярости, нужно его было на эти несколько дней обязательно чем-нибудь занять. Эта подрастающая девушка была настоящим королевским кусочком.
Естественным посредником, помощью для этого недостойного дела, согласно его убеждению, мог быть ни кто иной, как Витке! Но Константини знал, вернее догадывался, что он безумно в неё влюблён.
Рассчитывать на него было нельзя.
Итальянец, подумав над этим, остался в заведении, дабы лучше послушать и рассмотреть. Он был знаком с несколькими офицерами, а все о нём знали, что был силой. Поэтому ему очень угождали.
Он между тем не спускал с девушки глаз, познакомился с матерью, приблизился к отцу. Здесь хорошо знали о нём от Витке, который часто вспоминал Мазотина.
Началась тогда пьянка, для какой в эти времена лишь бы возможность охоту давала.
Константини отвёл в сторону одного из офицеров, фон Плауна.
– Вам тут, сударь, в удовольствие жить, – сказал он ему. – Тут под замком у вас такой хороший кабак, любезные хозяева и что за красивая девушка!
– А! Красивая! Красивая! – ответил офицер. – Но что оттого? Смеётся, прислуживает, иногда даже удаётся поймать поцелуй, но мать бдит, смотрит и ходит за ней. Мы только издали к ней приглядываемся и облизываемся.
– Э! Э! – засмеялся итальянец. – Чтобы девушка в таком заведении могла быть жестокой… Я не думаю.
– Это так, поручик Фрисен, я, Гердер, до смерти влюблены, мы угождаем, а ничего приобрести не можем. Говорят о богатом купце из Дрездена, некоем Витке, который будто бы из любви к ней тут поселился, готов, по-видимому, и жениться, но он не добился ничего. Родители её, по-видимому, как приманку для торговли держат.
– До времени, – прервал итальянец, – найдётся кто-нибудь половчее вас, который девушку сбаламутит и уведёт.
Фон Плаун покачал головой.
– Сомневаюсь, – сказал он, – кто-то сначала, пожалуй, жениться должен, а потом, потом – кто её знает, она дьявольски кокетлива.
