Прокоп перевернул окоченевший труп, растревожив мушиный рой, и невольно поморщился. Шерсть на боку успела слежаться, шея была разворочена, зияла большая рваная рана — хоть шапкой затыкай. Стреляли, значит, с близкого расстояния, почти в упор — весь заряд лег кучно. Порешили-таки пса, сволочи. Такого пса!
Выпрямился Прокоп. Все еще не верил в то, что произошло. Знакомой теплой волной где-то в груди уже плескался гнев, рос, ширился, захлестывая дыхание, и грудь точно разбухала. Даже кончики пальцев, казалось, налились саднящей болью и занемели. Он оглянулся вокруг, помутневшим взглядом искал хоть какой-нибудь намек в близлежащих усадьбах: кто?!
К пустырю примыкали огороды и сады, такие тихие и мирные в этот августовский вечер. Внизу, у речки, на высоких осокорях галдели на ночь грачи, поодаль у недавно поставленной клети — остова будущей хаты — возились Тарас Янчук с сыном Миколой. Молодой сидел верхом на углу клети и взмахивал топором, звук удара долетал с опозданием, и потому чудилось, будто парень рубит воздух и что это он отзывается: гук! гук!
И прежде, случалось, Прокоп не однажды замечал, что Черта пытались извести. Бывало, захиреет: станет вялым, не ест, не пьет — верный знак, что уже угостили. Неугодной собаке обычно подбрасывали кусок хлеба с воткнутой иглой, и дело с концом. Поди поищи, отчего подохла! Неизвестно, сколько таких приманок проглотил Черт, да все как-то обходилось: переболеет неделю-вторую, и, глядишь, как ни в чем не бывало! Теперь решили из ружья, наверняка чтоб. Почему Черт не впился в глотку тому, кто целился в него? Ведь так просто он не дал бы себя пристрелить. Крови на земле почти нет. Стало быть, стреляли где-то в другом месте, а сюда приволокли? «Боялись все-таки!..» — шевельнулось злорадное. Ага, вот, кажись, и след…
Прокоп пошел по нему и вернулся, потому что след терялся в бурьянах. Позвал Ангела. Рыжий, поджарый от постоянного голода пес вьюном вился, но подходить ближе к трупу боялся, щерил пасть и щетинился, и наконец кончил тем, что отошел в сторону и лег, отчужденный и безразличный. Лишь в собачьих глазах где-то на самом дне стыли грусть и настороженность.
— Трусишь, сволота?! — орал на него Прокоп. — Сюда, ну! Ищи!
Ангел вильнул хвостом и, похоже, изобразил нечто вроде натянутой вежливой улыбки и тут же погас, с понимающим видом направился по следу, что-то вынюхивая или только делая вид, что работает. Вскоре, однако, он стал описывать круги, и Прокоп вновь вернул его на след, нагибался, тыкал в землю пальцем: «Ищи, ну!» Пес лизнул хозяина в щеку, завертелся, заюлил, давая понять, что от него требуют невозможного. Ругнувшись, Прокоп в сердцах пнул его ногой. Ангел взвизгнул и, поджав хвост, отскочил подальше.
Было ясно, что след вел к дороге. Стреляли, наверное, там. Где-то там. Но кто?
Прокоп достал мятую желтую пачку, в которой махорки оставалось на две-три самокрутки, и от замусоленной газетки, сложенной гармошкой, оторвал лоскуток.
— Та-ак… — сказал вслух. — Убили, значит.
Сказал, будто подвел черту.
