— Черт — он черт, конечно, и есть, — объяснял он как-то своему соседу Гнату Паливоде. — А вот люблю чертей, мат-тери его в печенку! Что люблю, то да. А вот всяких там ангелочков сопливых, мазунчиков… Этих душа моя не терпит, понимаешь, не принимает! Сладкого не люблю тоже, мне давай перец, хрен, цибулю. Вот не терплю такого… — пошевелил в воздухе пальцами. — И ангелочков тоже. А только куда от них денешься? Горчицу вон жинка заваривает, и то сахару кладет! Так оно и в жизни. А кобелек он ничего, не глупый. Только добрый. Собаке это не идет, а что поделаешь? Такая наша жизнь!
С тех пор каждый выезд Прокопа сопровождали Черт и Ангел. Старший объездчик обычно ехал, бросив поводья, в своей излюбленной позе — небрежно, свесив ноги на одну сторону, будто сидел не на спине коня, а на лежанке — ни дать ни взять владыка, магараджа! Следом бежали, рыскали по дворам Черт и Ангел. В эти минуты все дворняжки забивались по углам, и горе было той, которая осмеливалась сунуть нос дальше ворот! Прокоп усмехался, блаженствовал, здоровался, будто одаривал милостью. И ничего, что на нем хлопчатобумажный, в полоску, замызганный пиджак и штаны с такими загрубелыми заплатами на коленях, что они напоминали черепаший панцирь, он был в тот момент царственно щедр и великодушен, сознавая себя одним из тех, кто имел немаловажный вес в селе и даже был вершителем судеб: в прежние послевоенные времена старший объездчик мог, поймав с поличным, и в тюрьму спровадить, мог и помиловать. Правда, было это давненько, и за последний десяток лет очень многое изменилось в жизни, в сельском укладе, но по старой памяти считалось, что объездчик не последняя спица в колеснице. Так, по крайней мере, еще недавно думал и Прокоп, проезжая улицей, с султанской небрежностью кивая встречным и, точно музыку, слушая неистовый лай дворняг, обеспокоенных появлением Прокоповых верных телохранителей — Черта и Ангела.
…Во дворе кузнеца Оксента Прокопа встретила лишь вислоухая шавка. Она тявкнула раз-другой, но, завидев Ангела, проворно нырнула в будку, с грохотом протянув через порожек тяжелую цепь, и затаилась там. Ангел замер возле дырки, понюхал воздух и, не найдя ничего заслуживающего уважения, тут же поднял ногу и нагло окропил угол будки.
Дверь была накинута на щеколду, и Прокоп, не задерживаясь, мимо хаты прошел к саду, где у качелей, подвешенных к старой раскидистой груше, возились ребятишки.
— Эй, дома есть кто?
Ребята — две девочки лет семи и карапуз — прекратили игру.
— А вы кого ищете? — спросила белобрысая девочка на чистейшем русском языке. Она ничем внешне не отличалась от своей сверстницы — разве что большим капроновым бантом в волосах, — но по произношению и еще по смелости в обращении с незнакомым взрослым человеком Прокоп сразу же безошибочно определил в ней жительницу города.
— Ты чья ж такая… сметанистая?
— А я не сметанистая, — храбро отвечала девочка. — Я блондинка. Меня зовут Таня. А вас?
— Откуда же ты приехала?
— Из Воркуты.
— А что ты там делаешь?
— Хожу в садик. Я уже в подготовительной группе.
— А тато… папка где работает?
— В шахте. Он уголь добывает.
— А как твоего папку зовут?
— Андрей Оксентьевич Марущак.
— Та-ак… Значит, приехала к деду в гости?
Девочка была хорошенькая, опрятная, но что-то в ней определенно не нравилось Прокопу: то ли причиной тому была бойкость и непринужденность, с которой она говорила с ним (хотя он терпеть не мог тихонь и мямлей), то ли потому, что была она дочерью того самого Андрея, который лет десять тому назад пытался было подкопаться и «свалить» Прокопа и вынужден был в конце концов уехать из Сычевки. А может, просто оттого, что была жаркая страдная пора, и в это время все приезжие, отдыхающие вместе со своими чадами и домочадцами, ловившие рыбу или собиравшие целыми днями грибы, вызывали у Прокопа чувство глухой неприязни и раздражения. «Ишь ты, херувимчик какой!.. — недовольно думал Прокоп, нисколько не смущаясь оттого, что на него доверчиво смотрели ясные детские глаза. — Должно, в мать пошла. Андреева ничего в ней нету. Тот лобастый…»
— Ну, так где же все-таки дед или баба? — продолжал Прокоп допрос.
— Не знаю, — ответила Таня, двинув плечиком.
— Дедуня пошли в сельмаг, а бабуня на огороде, — ответила за нее вторая девочка, стоявшая до того в сторонке, смирная и застенчивая. Эта, конечно, была своей, сельской.
— А ну беги позови.
Девочка сорвалась с места, а Прокоп сел под хатой на лавку, врытую в землю, и стал ждать.
