Он не помнит в точности, когда и с чего это началось — ощущение собственной малости и ненужности, полоса сплошных невезений, постоянное предчувствие неудач и огорчений — злая неизбывная тоска. Не с той ли поры, когда Петька, сын, отвел на колхозный двор Гнедка? Или раньше — с того памятного заседания правления, когда Ковтун, новый председатель, после стычки в кабинете вынес на обсуждение вопрос об отстранении? Прокоп тогда явился на правление пьяный вдрызг и сам все испортил. Иной бы на его месте покаялся, и все наладилось бы, ну отделался бы на худой конец нахлобучкой. А он заартачился, стал доказывать свое, внушил себе, что колхоз без него просто немыслим. Не оттуда ли пошла вся эта скверная карусель? Или годы берут свое? Время течет, как песок сквозь пальцы: сколько ни сжимай его в кулаке — все равно сыплется тонкой струйкой, ты слышишь, как уходят, а удержать не в силах. Так и время. Мир человеческих отношений, казавшийся до поры до времени простым и понятным, все чаще стал преподносить неожиданности, и происходило это, должно, оттого, что пропала у Прокопа былая уверенность в себе, не было в нем прежней непоколебимой убежденности в том, что постиг он в людях, в их взаимоотношениях и связях всю подноготную. Ведь прежде он мог ткнуть пальцем в любую хату и сказать, чем там дышат, чем живут. Оказывается, с годами жизнь не упрощается, даже совсем наоборот: чем больше живешь, тем больше появляется загадок и всяких сомнений. А раньше их не было. То есть, может, они и имелись, да недосуг было ими заниматься. Чувствовал в себе твердость, будто ты весь из кремня, и вроде был стержень у человека, вера какая-то была, а теперь стержень тот точно вынули, и ты обмяк, опустился, зачах. Какая вера — сейчас уже не вспомнишь толком и не поймешь. Но была, это точно. Или, может, просто силу в себе чувствовал, власть какую-то, хотя и маленькую, но имел? И то, что он видел сейчас в заглохшей борозде труп своего любимого пса, было не обычным продолжением вереницы неудач. Это было свидетельство того, что нашелся кто-то такой, кто духом был, должно, тверже Прокопа, раз не побоялся вскинуть дробовик.
— Та-ак… Значит, убили, гады.
Прокоп стоял, курил и за то время, пока курил, успел перебрать в памяти всех врагов своих, врагов давних и свежих, терялся в догадках, припоминая односельчан, у которых имелись ружья. Попробуй теперь сообрази! Если раньше на всю Сычевку было два-три ствола, то теперь охотников расплодилось столько, что хоть пруд пруди! Конечно, надо искать в первую очередь среди тех, кто живет поблизости. Шесть дворов граничат с пустырем, и только в одном из них ружье — у кузнеца Оксента: бельгийскую «двадцатку» он привез еще с войны и держал как память о тех днях. Нет, Оксент был вне подозрений, хотя с его сыном Андреем был когда-то у Прокопа серьезный спор. Прокоп не мог подозревать старого кузнеца, потому что, во-первых, был тот нрава смирного и никакой злобы на Прокопа вроде не держал, а во-вторых, у него не было патронов — это Прокоп знал достоверно. Стало быть, стрелял, пожалуй, кто-то из охотников, возвращаясь поздним вечером с полевых озер. Туда ходят многие, считай, со всего села — угадай, который из них убил! Но зачем, спрашивается, прохожему понадобилось бы оттаскивать собаку в бурьян? С какой стати? Нет, тут что-то не так… В этих шести хатах не могут не знать, кто убил Черта. Какой же хозяин, будучи: дома, не полюбопытствует, кто возле двора его палит из ружья и зачем? Ведь не могли же волочить Черта с дальней улицы с тем только, чтоб бросить именно здесь, на пустыре! Так кто же?..
Однажды поздней осенью — лужи возле двора уже подернулись ледком — Прокоп приплелся домой навеселе, с оттопырившейся пазухой. Под фуфайкой оказался брыластый толстопузый щенок.
— О господи, на что он тебе! — взмолилась Анюта, завидев из открытых сеней мужа с собачонкой. — И так развел, что кормить нечем. О детях подумал бы!
Прокоп не слушал жениных причитаний. Достал из-за пазухи щенка, поставил возле порога и, сидя на корточках (ноги плохо держали: пришлось за цуцика леснику магарыч отвалить), стал наблюдать. Цуцик не скулил и не жался к ногам хозяина, кудлатым шариком покатился по двору, знакомясь с обстановкой. Прокопу это понравилось. С пятимесячным Рексом песик обнюхался на равных, как с давним знакомым, а перед рослым и свирепым с виду Тарзаном явно сплоховал: лег на спину, обнажив пятнистое розовое брюхо, задрал кверху лапы.
— Э-э, мазунчиков в моем дворе не было и не будет! — сказал Прокоп и с этим ухватил песика за шкурку и понес к колоде, где рубили хворост. Там он выдернул из вишневого полена щербатый топор и в мгновение ока обрубил щенку и без того короткий хвост. Песик жалобно заскулил, завертелся, пытаясь дотянуться до кровоточившего обрубка.
— Ничего, злее будет! — утешил Прокоп ребят, высыпавших из хаты поглядеть на нового жильца. — Скажите матери, чтоб налила в черепок молока. Да живо!
Так началась жизнь щенка во дворе Прокопа.
