Вскоре на дорожку откуда-то из-под слив вынырнула дородная тетка Домаха. Тетка не спешила, шла, по-утиному переваливаясь. «Пухнет, как на дрожжах! — зло подумал Прокоп. — Ну и чучело!» Домаха между тем поставила под грушей ветхую плетенку с торчавшими черными прутьями и выпиравшими из прорех ядреными огурцами. Хозяйка давала понять, что торопиться ей незачем — невелика радость принимать такого гостя. И Прокоп знал, что относится к нему тетка недоброжелательно, до сих пор не может простить ему то, что сын ее по вине Прокопа живет где-то на чужбине. Иной бы обходил усадьбу десятой дорогой, а Прокоп — вот он явился сам и от стыда не сгорел. Сидит, глядит как ни в чем не бывало!
Прокоп поздоровался, спросил о хозяине — не спросил, а прокричал, поскольку тетка была туговата на ухо.
— А нема еще, — отвечала Домаха, и полные мясистые щеки ее брезгливо и обиженно тряслись. — Бис его знает, где он шляется! Погреб починить надо, а Оксенту говорить, что горохом о стенку. А когда люди начнут копать бараболю, вот тогда он спохватится!
— Мне нужно ружье посмотреть. Где оно у вас?
Тетка не понимала, и Прокоп повторил громче:
— Ружье, говорю, посмотреть надо!
— Ружжо? — удивилась хозяйка. — А зачем тебе ружжо?
Она наотрез отказалась показать ружье: пусть Прокоп подождет, пока вернется Оксент. Тогда гость сам толкнул сенную дверь, прошел в хату и в горнице возле зеркального шкафа в углу нашел то, что требовалось. Изумленная невиданным нахальством, Домаха, открыв рот, застыла на пороге. Кажется, она онемела от избытка чувств и только глядела, как Прокоп разламывал «бельгийку», заглядывал в стволы и принюхивался.
— Ну, вот и все, — сказал он наконец и поставил двустволку на место. — А вы боялись.
Тетка еще не пришла в себя, но что-то в лице ее менялось, и, похоже, что в следующую минуту она уже готова была разразиться бранью, той неистовой и неистощимой, которая из хаты непременно переносится во двор, чтоб слышали и соседи, и прохожие. Ругаться Домаха умела отменно и была вдобавок к тому же неуязвима, поскольку, войдя в раж, не слышала по причине своей глухоты, что ей возражали, и умолкала лишь тогда, когда иссякал весь запас ругательств. На этот раз, однако, Домаха не успела начать атаку. Прокоп невзначай мельком оглядел комнату, увидел большой телевизор, стоявший на тумбочке под образами.
— Купили, что ли? — кивнув в красный угол, спросил с такой подкупающей благожелательностью, что бранные слова, кажется, тут же растаяли у тетки на языке, точно масло на теплой сковородке. Домаха как-то сразу оправилась от потрясения и даже оживилась.
— Ага, купили, да только антенны пока нету, — пояснила она, по губам догадавшись, о чем идет речь. — Степка Пономарев обещал поставить, так, говорит, проволоки там какой-то никак не найдет.
— Андрей, наверно, помог? — высказал догадку Прокоп, хотя, конечно, лучше ему не напоминать бы об Андрее. — У него, должно, грошей куры не клюют.
— Да не-е! — замахала руками Домаха. — Он таки добре зарабатывает в той шахте. А только нам зачем детей обижать? Мы и сами, как говорят, с усами. Я двух кабанов таких выкормила! Да и Оксент каждый месяц теперь приносит сто, а то и все сто тридцать. А расход у нас какой? С огороду все…
Тетка была говорливой, и если уж заводилась, то остановить ее было трудно, за что и получила она прозвище Гармошка.
— Что ж, Андрей не думает перебираться в Сычевку? — прервал ее Прокоп.
— Да уж теперь-то можно было бы, а только привык, говорит. Живут — дай бог каждому. Старший сынок, Миша, может, помнишь, уже в армии служит. Недавно карточку прислал…
— Вы не знаете, кто мою собаку убил? — напрямик громко спросил Прокоп — ему надоели Домахины излияния.
В глазах тетки мелькнул испуг. «Знает, — тут же почему-то решил Прокоп. — Сразу смекнула, зачем пришел. Знает, а будет отпираться, стерва».
— Откуда мне знать? — скороговоркой запричитала Домаха. — Может, ты думаешь, шо Оксент ее стрелял? И не думай, господь с тобой! Шляются тут разные — и карьерские, и наши бабахкают… Кто там разберет! Слышала, будто чью-то собаку застрелили, а шо она твоя — и кто стрелял — вот те хрест святой! — про то не знала и не знаю! А я думаю, зачем это тебе ружжо понадобилось? Да Оксент его сроду в руки не берет! Я ему уже голову прогрызла из-за того ружжа — продай, говорю, его — лишнее там порося купить или еще что, а он ни в какую — ни хрена, говорит, ты не понимаешь, а шо тут понимать, раз оно без дела, вроде цацки какой, а он…
— Вчера вечером тут поблизости не стреляли, не помните?
— А ей-бо, не чула! Вчера? Вчера я по карасин в лавку ходила, а пришла, то корова была уже на привязи.
— Когда стемнело — не слышали?
— Может, и стреляли, та я, знаешь, не очень прислушиваюсь. Совсем глухая стала. Лена, фельшар, говорит…
«Тьфу! — сплюнул с досады Прокоп. — До чего же бестолковая баба!»
