Прокоп еще раз взглянул в сторону двора Чемерисов, где по-прежнему горланили песни, и подумал, что раньше он, Прокоп, был находчивее, он запросто явился бы на эту пирушку, и, если б даже появлению его не очень обрадовались, все обошлось бы хорошо. А нынче у Прокопа нет былой легкости в обращении с людьми, нет уверенности и свободы нет, точно подменили человека: и язык стал заплетаться, и в голове сумятица какая-то. Вот заявится он в хату, где полно народу, и все будут глядеть на него и гадать, как это он станет ловчиться, изворачиваться, выискивая предлог, и он, Прокоп, будет знать, что они думают о нем в ту минуту и прятать бесстыжие глаза. И вместе с тем Прокоп чувствовал, что он просто не в состоянии пройти мимо двора, где пьют водку.
Он обогнул стоявшую машину, поглядывая по сторонам, не кинется ли под ноги какая-нибудь ретивая шавка, и нажал на сенную дверь.
И сразу же в нос, в лицо ударил знакомый сладостный дух веселья, запах горилки, сдобренный уксусом и свежим подсолнечным маслом, селедки с луком, холодца, запах вспотевших тел и табачного дыма. Дверь в хату была открыта. Пригнувшись, Прокоп встал на пороге. Ну правильно, все как и должно быть: сдвинутые столы, закуски, бутылки, раскрасневшиеся лица, знакомые и вроде совсем незнакомые люди. Физиономии у баб, чинно сидевших на лавке вдоль стены, недовольно вытянулись при виде Прокопа, но ему чихать на досужих тетушек. Вломился, и все!
— Добрый вечер, привет честной компании! — громко сказал он, вскользь обвел взглядом сидевших за столом.
Песня смолкла, все обернулись к входу. В конце ряда на почетном месте сидел молодой мужчина в белой нейлоновой сорочке с закатанными рукавами, рядом с ним был солдат, большебровый и губастый, которого Прокоп не знал, а дальше теснились еще парни и девчата, затем восседали степенные тетки, а ближе к двери расположились мужики. И хотя молодого человека в нейлоновой сорочке Прокоп помнил весьма смутно, он сразу же догадался, что это главный гость, и через головы сидевших, через стол протянул руку, стал поздравлять с приездом. Затем Прокоп собирался было объяснить, как это он забрел сюда. («Шел мимо, дай, думаю, загляну…»), но хозяин хаты Онуфрий Чемерис, невысокий усатый дядька, румяный и веселый, опередил его, хлопнул по спине:
— Спасибо, Прокоп, что зашел. Сидай! Ты сидай! Девчата, а ну подвиньтесь!
Прокопу освободили место, он, выдерживая форму, еще поломался немного, потом сел, ему налили полный чайный стакан — водки на столе было много, а пить, по-видимому, было некому, — подвинули тарелки с холодцом и селедкой, положили чистую вилку. Не всегда, оказывается, незваный гость хуже татарина, на этот раз хозяева были искренне рады, что шел себе человек мимо и зашел на огонек, поздравил с приездом, выпил чарку.
— А шо? Может, нема шо выпить? — двигал плечом усатый Онуфрий, вопрошая гостей. — А чи, может, нема чем закусить? Га? Жинко! — стукнул по столу молодецки.
— Та шо вы, кум! — успокаивали тетки хором. — Як так можно! Есть и чарка, и до чарки, слава богу!
Все это было частью заведенного издавна ритуала, согласно которому хлебосольный хозяин риторически вопрошает у гостей своих, довольны ли те угощением, а гости успокаивают усомнившегося хозяина и тем самым как бы платят дань уважения и благодарности. Прокопу все это было хорошо знакомо, а вот молодежь, находившаяся за столом, не понимала этой игры, перемигивалась и откровенно потешалась над расходившимся Онуфрием.
— Ну, за здоровье всех! — Прокоп не стал задерживаться, чокнулся с соседями по лавке и еще с кем-то и не мешкая осушил стакан.
Ну а дальше все шло по заведенному порядку. Закусывали, говорили, пели и снова пили. Огонь, пылавший в душе озлобленного Прокопа, как-то погас, лишь под пеплом, казалось, еще тлел уголек. Прокоп был благодарен усатому хозяину за то, что тот отнесся к нему уважительно: вот не объездчик Прокоп теперь, а как его привечают!
— Прокоп Поликарпович, да ты ешь! — Онуфрий подвигал миску с янтарным медом. — А ты его ложкой, ложкой! Свежий, на той неделе качал. Спасибо, что заглянул. Вася, наливай! Кума Тетяна, куда вы свою чарку припрятали? А ей-бо, за пазуху вылью!
Когда хозяин удалялся ненадолго в горницу, где на кровати, обложенная подушками, разметалась во сне внучка, за столом сразу становилось вроде тихо и скучно. Но вот он появлялся снова — подвижный, румянощекий, счастливый и хмельной, топал каблуком с комической удалью человека, выступающего не в своей роли.
Припев подхватывали, кто-то пускался в пляс, и снова в хате дым коромыслом.
