Можно было так сидеть до утра в веселом чаду, но испортили все чопорные тетки, они первыми встали из-за стола, а за ними рассыпалась как-то и вся компания. Песни еще пели, но уже прощались, долго говорили во дворе, куда все вышли, а Прокоп со старым Онуфрием еще сидели за столом вдвоем, а потом и они вышли во двор, присоединились к гурту, затем кто-то позвал Прокопа и вручил ему холщовую торбочку с пустой бутылкой, торбочку, которую Прокоп положил на лежанку и забыл. Они с Онуфрием, обнявшись, еще пробовали тянуть песню, но их не поддержали, и песня не получилась. Наконец все двинулись к воротам и вновь, уже в который раз, стали прощаться, рассыпаясь во взаимных благодарностях, на этот раз прощались, кажется, окончательно. Прокоп вспомнил про Черта, пожаловался Онуфрию, стал грозить кому-то: «Да я ему!.. Нет, погоди, я скажу! Я все скажу!..»
— А плюнь ты на Черта! — посоветовал Онуфрий с пьяным безучастием и обнял Прокопа за плечи, поскольку ноги плохо держали. — На кой черт тебе Черт! Давай, слухай, вот эту…
И затянул, набычившись вдруг и нагнув голову, дребезжащим старческим тенорком:
Прокоп вдохнул на полную грудь и подхватил втору. Бросил с каким-то отчаянием, словно с высоты кидался:
А кума Тетяна, увлеченная этим порывом, забыв о своей церемонности, молодо пошла подголоском по верхам, сильно и чисто:
После недолгого блуждания по переулкам Прокоп выбрался на мощеную улицу, ведущую к центру. На столбах, тянувшихся от колхозного двора до сельсовета, горели лампочки, и было почти совсем светло. В час заката тут творится сущее столпотворение: гонят стада коров, телят, табуны коней, отары овец, кричат пастухи и ездовые, пытающиеся пробиться сквозь запрудившую улицу животину, и встречные машины, захваченные таким потоком, напоминают островки среди плывущего невесть куда моря спин, голов, моря блеющего, топающего, семенящего, орущего на все лады. А сейчас тут тихо, давно схлынула вся эта давка, лишь шоссейка, присыпанная гравием и пылью, и обочины хранят на себе бесчисленное множество оспин-вмятин от копыт и копытцев, будто прошла тут орда завоевателей-опустошителей.
Под фонарем Прокоп некоторое время постоял, раздумывая, зачем сюда забрался. Но попытка эта оказалась тщетной, он так и не уяснил себе, почему занесло его сюда, почти в центр села. Нет, Прокоп не был пьян настолько, чтоб утратить способность соображать и ориентироваться. То, что ему нужно было добраться сюда, это он знал, а зачем, забыл. Забыл, ну и ладно.
Тот прием, который оказали ему у Чемерисов, размагнитил, размягчил ожесточившегося Прокопа — приняли его так, как принимали в былые годы, будто ничего в жизни не переменилось. Впрочем, нет, не совсем так: когда Прокоп был объездчиком, его угощали часто, и был в том тайный умысел: нет-нет, а гляди, и пригодится Прокоп, — как-никак — фигура! А теперь какая корысть может быть тому же Онуфрию от Прокопа? Да решительно никакой! А принял так, точно брата родного. Ну, понятно, человек на радостях и не на такое способен. Но все же, как бы там ни было, приятна вот такая бескорыстная обходительность. А он, Прокоп, раньше будто этого Онуфрия и вовсе не замечал…
Проехала порожняя машина, кузов на ухабах подбрасывало, трясло, в нем гремело и перекатывалось пустое ведро. Из пыли вслед за машиной показался велосипедист — наплывом, как в кино, — и Прокоп стал на дороге, растопырил руки, потому что за плечами велосипедиста явственно различались стволы ружья. Припозднившимся охотником оказался Недоснованный Хтома — мужик рослый, угловатый, сутулый. На велосипеде он держался как-то напряженно и неуверенно, точно сидел на шатком заборе, откуда вот-вот свалится.
— Стой! — потребовал Прокоп. — Тр-р-р!
Хтома нехотя притормозил, но с седла не слез, а только, остановившись, расставил длинные ноги. Голенища резиновых сапог были в присохшей ряске.
— А где же утки? — подступил ближе Прокоп.
— Как где? Плавают. А то еще летают! — охотно пояснил Хтома с наигранной веселостью — ему не привыкать к издевкам и насмешкам — и тут же убрал улыбку, сказал уже деловито, как собрату по ремеслу, человеку понимающему, а не какому-нибудь прохожему зубоскалу. — Ездил на карьерский ставок. Думал, хоть постреляю. А оно… Было там два выводка лысок, так всех перебили. Нема уток! Курочку вон подстрелил, и все.
Хтома оглянулся на багажник, где, по-видимому, должна была находиться добыча. Но курочки там не оказалось.
— Тю! — удивился. — Неужто потерял?
Хтома все-таки слез, огляделся, затем развернул велосипед и, ведя его в руках, пошел в ту сторону, откуда только что ехал. Прокоп двинулся следом, пытался понять: Недоснованный или кто другой стрелял? Из ружья ведь убили. Может, вот из этой «тулки», что у Хтомы за спиной!
