И тут случилось то, чего Прокоп не ожидал. Хтома развернулся — Прокоп успел заметить его хищно ощерившиеся вставные зубы, перекошенное злобой лицо — и взмахнул рукой. В глазах мелькнули солнечные круги; падая, Прокоп потянул велосипед за собой, а потом выпустил, поехал на спине, головой вперед, с насыпи. Прокоп хотел было тут же вскочить, но подниматься было очень неудобно, потому что голова лежала внизу, а ноги были еще на насыпи, к тому же в теле появилась вдруг необычная слабость. Он полежал немного в той же неудобной позе, пораженный неожиданностью и внезапной немощью, а когда поднялся наконец, никого поблизости уже не было: ни велосипеда, ни Хтомы. Голова гудела. Сплюнул соленое, должно, кровь. Губы словно чужие.
Прокоп, торопясь, выкарабкался на дорогу и, спотыкаясь поминутно, кинулся бежать в ту сторону, куда укатил Хтома. Господи, да не было еще такого, чтоб его, Прокопа, первого — в зубы! Ну, в потасовке всякое случалось, но чтоб вот так… И обидчик скрылся, не задетый и пальцем!
Однако скоро силы оставили Прокопа, через сотню шагов он уже задыхался, то ли от непривычного бега, то ли от переполнявших его чувств, ноги подкашивались, и, чтоб не упасть, он ухватился за столб. Так он постоял немного и, отдышавшись, вернулся. Поднял торбочку с бутылкой и картуз, притушил каблуком все еще тлевшую на обочине цигарку, матерясь, втаптывал в землю с таким остервенением, словно под каблуком у него был злейший враг, убивший Черта и посмевший поднять руку на него, Прокопа. Нет, Хтома, не-ет, дылда гнилозубый, Прокоп в долгу не останется, не-ет! Он тебя, суку, в землю вгонит!.. С навозом смешает — вот так!.. Вот так!..
С некоторых пор в Сычевке привыкли ко всякого рода нововведениям и уже не очень дивились, когда обнаруживали, что открыли в селе, скажем, парикмахерскую или сапожную мастерскую: открыли — значит, так и должно быть. Не было по этому поводу ни особых торжеств, ни волнений. Но вот весною произошло событие, которое не могло остаться незамеченным: сельповскую контору переселили в новое здание, а там, где висела вывеска ее, появилась новенькая — белым по зеленому: «БУФЕТ». Митингов по этому случаю тоже не устраивали, однако новинка заинтересовала многих и в первую очередь, конечно, мужскую половину села. На первых порах туда валили толпами — выпить, просто поглазеть, купить кулек конфет или перекинуться парой слов с буфетчицей Валетой. С чьей-то легкой руки буфет тут же окрестили «гензликом», хотя никто в точности не мог сказать, что это слово значило. Помещение было тесновато, но обставлено прилично, в духе времени: хорошая, со стеклянным колпаком витрина, аккуратные столики с пластмассовым покрытием, удобные легкие стульчики. «Гензлик» быстро завоевал популярность в селе не столько, разумеется, из-за современной меблировки, сколько благодаря буфетчице Валентине Сухниной. Правда, о Валете можно было услышать весьма нелестные отзывы по части моральной устойчивости, однако посетителей слухи нисколько не смущали. В молодости Валета была артисткой какого-то ансамбля, а в начале пятидесятых годов она с мужем, тоже артистом, приехала на родину: то ли надоела бродячая жизнь, то ли просто вышли в тираж.
В Сычевке супруги-артисты взяли в свои руки всю художественную самодеятельность — сельскую и школьную. В ту пору сычевцы неизменно побеждали на всех районных смотрах и олимпиадах, ездили выступать даже в область. А в одну из кампаний, когда на руководящие посты в районе выдвигали женщин, Валету избрали председателем сельсовета, и, кажется, избрали удачно: деятельная, энергичная, из тех, кто за словом в карман не полезет, она чувствовала себя в новой должности точно рыба в воде. Она быстро вошла в колею хлопотливой суматошной жизни, завертелась, закружилась в вихре: «толкала» мероприятия, давала план, разбирала конфликты, «поднимала вопросы» и на равных косила с ездовыми сено для нужд сельсовета. Как-то так получалось, что большинство собраний, пленумов или семинаров — и в Сычевке, да и в районе тоже — обычно заканчивалось коллективными ужинами или обедами, потребность в которых выражалась в известной универсальной формуле «посидим — поговорим». А вскоре Валета стала выпивать уже и без всяких поводов. Она и раньше была неравнодушна к чарке, а тут и вовсе «утратила бдительность», как выразился предрайисполкома Анохин, выступая на совещании сельского актива. Пришлось Сухниной выкладывать на стол гербовую печать. Но Валета была не из тех людей, что унывают при неудачах: мало ли еще на свете таких дел, куда можно вложить свою энергию! Валета стала звеньевой, и скоро портрет ее закрасовался на районной доске Почета. Поговаривали даже об ордене, но кто-то там мешал, вставлял палки в колеса, Валета стала писать в областную газету, приезжали корреспонденты, разбирались, печатали статьи, а кончилось тем, что Валета окончательно поссорилась с председателем колхоза, ее перевели учетчицей на ферму, а оттуда Валета ушла на карьер.
