О ней вспомнили, когда обсуждали кандидатуру буфетчицы. Вот тут она пришлась ко двору как нельзя лучше. Ладная, веселая, подвижная и все еще красивая в свои годы, она умела ладить с клиентами: могла при случае «поддержать компанию», утешить или расшевелить, спеть песню. У нее был хороший альт, и, выпив стопку, она затягивала гуцульскую «Кажуть люди» или «Чого вода каламутна». Говорят, будто однажды, захмелев, она ночевала на ступеньках своего «гензлика» и двери были якобы открыты настежь. Но чего только не выдумают злые бабьи языки! Сын Валеты заканчивал политехнический институт, муж преподавал пение в местной школе. Иногда он появлялся в буфете, небольшой коренастый крепыш, тихий и добрый, терпеливо ждал, пока супруга закроет «гензлик», молча страдал. Валеты он побаивался и безропотно сносил насмешки односельчан.
Прокоп ввалился в буфет как раз в тот момент, когда Валета, наведя порядок, оглядывала комнату перед тем, как гасить свет. Уже и крючок был снят с двери и связка ключей в руке…
— А чего это ты так раненько прибился? — накинулась она на непрошеного гостя. — Буфет закрыт, чуешь? Закрыт, говорю!
Прокоп, не обращая внимания на женский лепет, молча прошел к стойке и, угрюмый, плюхнулся на стульчик.
— То, может, ты думаешь, — продолжала Валета, — что я собираюсь тут ночевать? Двенадцать скоро! Только одну компанию выпроводила, а тут — на тебе… моя радость! А ну забирайся! Приходи завтра, чуешь, Прокоп, зав-тра!
Прокоп вяло отмахнулся, точно от мухи. Было ясно, что так просто он не уйдет. Наметанный глаз Валеты сразу определил, что с Прокопом неладно: вспухшие губы рассечены и кровоточат, спина вся грязная — валялся где-то. Вдобавок ко всему был он под хмелем и явно не в духе.
Валета вздохнула — и сегодня, значит, раньше часу домой не выбраться — и взяла со стопки чистую тарелку.
— Ну, чего тебе? Только поживей!
Прокоп поднял на нее тяжелый немигающий взгляд.
— Водки.
— Догадываюсь! — хмыкнула Валета. — Сто пятьдесят?
— Пляшку.
— Ого, а не много ли будет?
— Не твое дело.
— Ни к чему тебе сейчас пляшка, Прокоп. Послушай меня — иди спать! Под куры.
— Сказал — пляшку!
Валета двинула плечами.
— Пляшку так пляшку. Мне-то что? Хоть ящик целый! Прошу пана: ящик не надо? А гроши у тебя есть? Гроши наперед! Я уже научена.
— Может, ты думаешь, что я пьяный?
— Не-е, боже меня упаси! Но такой порядок, извини.
Прокоп полез в нагрудный карман, порылся в нем двумя пальцами и кинул на стол сложенный вчетверо червонец.
— Вот — на все! Давай!
— Ага, так я тебе и дала на все. Богач какой! Во, видишь? Пятерку сдачи даю, чтоб потом не говорил, что ничего не помнишь. Колбасы или консервов? Есть бычки в томате.
— Валяй бычки, тащи колбасу… все тащи!
Валета нарезала колбасу, вспорола банку консервов, выложила в тарелочки.
— Так где же это ты губу расквасил? — спрашивала между делом. — Может, которая поцеловала чересчур уж крепко? Да будь я твоей Анютой — бросила б такого, не посмотрела, что дети взрослые, что внуки уже. А ей-бо, не жила бы ни одного дня! А на кой черт мне такой мужик? Болтается где-то по ночам, десятками швыряется. А явится домой, так нет того, чтоб тихонько завалиться к курам и дрыхнуть, подымет весь дом на ноги, соседей всполошит… Знаю я тебя как облупленного! Скажешь, неправду говорю? А ей-бо, не жила бы. Дурная та Анюта, что терпит тебя. Петьку в интернат — и вольная пташка!
Прокоп не обижался за откровенность — бедовой буфетчице многое прощалось. Да и верно все: и то, что дети, кроме Петьки, уже совершеннолетние — Иван в Кривом Роге на руднике работает, недавно квартиру получил, Галька кулинарную школу окончила, замуж выскочила, средний, Толька, осенью демобилизуется, а Федьке еще год служить — и то, что он уже дед: у старшего третий год мальчонке, и что у соседей иной раз сон прогонит. Есть такой, что наберется и правит до хаты так, чтоб никто не видел и не слышал. Прокоп такую политику не понимал. Раз уж гулять так гулять, чтоб без утайки и чтоб дым столбом!
Валета, не переставая тараторить, поставила на столик бутылку «Московской» и закуску — все чин чином. Прокоп отодвинул маленький стаканчик, встал и взял с подноса два чайных. Один наполнил вровень с ободком, второй наполовину.
— Ну, давай, — сказал, поставив этот второй на край стола.
— Да ты что? — изумилась Валета, хотя и привыкла к подобным предложениям. — Чего это я с тобой пить буду?
— Слухай, ты меня знаешь? Ну так не ерепенься. Что же я, сам буду, что ли?
Прокоп не пил в одиночку — Валете это было известно, равно как и то, что он не признавал никакой иной посуды, кроме чайного стакана: пусть в нем будет на самом донышке, но непременно только, чтоб чайный. Во всех этих причудах заключалось нечто такое, что ей, пожалуй, даже нравилось.
— Заказал — пей, хоть лопни! — отрезала Валета, впрочем, не очень уверенно, потому что окончательно еще не решила, отказываться от приглашения или нет. — И кончай поскорей, закрывать давно пора.
— Что, дети малые дома?
— Не дети, но время позднее.
