«Что вы мне все про собак! — возмутился Толька. — Вы мне про эпизод какой-нибудь расскажите, про подвиг, чтоб я написать мог!»
«Какой там подвиг! Воевали, и все. Так и напиши. Напиши: сорок вторая стрелковая дивизия, восемьсот двенадцатый стрелковый полк, первый батальон, командиром у нас был Волошин Алексей Романович, капитан, геройский мужик, сам из Свердловска — на Урале город такой есть…»
Сочинение Толька все же написал, приклеил и пожелтевшую фронтовую фотографию, на которой изображен был батько в погонах старшины — молодой еще, грудь колесом, с хваткой улыбкой и с едва только наметившимися залысинами на лбу. Прокоп видел, что сын в те дни гордился им, и в душе объездчика будто тепло разлилось.
Когда Тольку провожали в армию, Прокоп закатил проводы на широкую ногу и сам целую неделю не просыхал. Будто знал, что с сыном ему больше не придется свидеться.
— Вот так у него всегда, — ворчал Янчук, — покрутит нос и выдаст такое, что в селе проходу не дадут! Ну какая я ему Гармошка?!
— Ладно, брось, — сказал Толька. — Штанов завалящих у тебя тут не найдется, чтоб сверху надеть? И потом, знаешь, я еще не обедамши…
— Обед сейчас организуем, передам домой, принесут. И штаны найдутся, и куфайка. Однако зачем же так — Гармошка?..
В назначенный час Толька наведался в правление, но Ковтуна не застал — того срочно вызвали в райком.
— Вечером зайдешь, а то лучше завтра с утра, — утешил Янчук. — Никуда он не денется.
С машиной провозились до позднего вечера. Обедали тут же, в гараже, пропахшем сквозняками и автолом, — распили бутылку самогонки, умяли добрую четвертину сала и миску вареников, подернутых остывшим крупчатым маслом. После того работа пошла спорее. Толька увлекся и пропустил момент, когда можно было повидать Веру во время вечерней дойки. Да и Янчук прямо-таки заговорил его своими бесконечными рассказами — точно фокусник, он тянул изо рта словесные ленты, которым не было конца. Кончалась одна, и тут же начиналась другая. Так что к исходу дня Толька уже и не слушал его, молча делал свое дело.
Когда все было готово, Багний влез в кабину, включил стартер и, пока двигатель прогревался, чутко вслушивался в его работу, то увеличивая, то сбрасывая обороты.
— Ну-ка, открывай, Микола, двери, попробуем.
— Ты недолго, — предупредил Янчук, — выспаться еще надо. А я пока тут приберу.
Толька включил свет и выехал из гаража.
Сколько времени он не сидел за рулем? Похоже, целую вечность. Ощущение, что он в чужой машине, скоро прошло, он миновал кладбище, выскочил за околицу и поддал газу. И разом вспомнилось недавнее — автошкола, старший лейтенант Морозов Вадим Михайлович, казахстанские равнины… И Таня. Как она плакала, когда расставались! Понимала, видно, что это конец, хотя Толька и говорил, что, возможно, он еще вернется. Он ничего не обещал, не хотел обманывать, потому что сам определенно еще не знал, что это было — любовь или потребность любить. Зайдет, бывало, в кафе с кем-нибудь из дружков — Таня им сейчас на столик по бутылочке пива из холодильника и все такое прочее, а сама и глазом не моргнет, будто впервые видит, строгая, неприступная внешне. Духами от нее всегда пахло тонко и таинственно, так что аж голова кружилась. От духов или от чего другого, но кружилась. Наколочка, передничек — все выглажено, накрахмалено, снежно-белое. Личико розовое, фигурка точеная будто, в обтяжечку все… И чего сбежал? Наверно, еще не раз пожалеет об этом. Домик на окраине свой, у самой автобусной остановки, у матери одна… Другой бы на его месте и раздумывать не стал бы, когда счастье само в руки плывет. А он убоялся, не захотел идти на все готовое, не захотел чувствовать себя примаком, прихлебалой. Домик был в самом тупике, и Тольке почему-то всегда казалось, что поселись он в нем, — все, дальше некуда, приехали, всю дальнейшую жизнь можно предсказать на много лет вперед. Вот этого, должно, и испугался. А Таня что — поплакала и, верно, утешилась. Может, уже кого и присмотрела. И тому, значит, бутылочку жигулевского, закусон… А, что об этом гадать!
Шоссейка бежала навстречу, точно притягиваемая светом фар, по сторонам угадывались темные силуэты посадки, скирд, мелькнули на обочине два горящих уголька — глаза какого-то зверя, и Толька испытывал знакомое чувство удовлетворения от сознания, что двигатель работает нормально, что руки лежат на послушной баранке и что впереди у него дорога, много дорог, манящих своей неизведанностью.
Через два дня после встречи в гараже Багний пришел в контору. Ковтун сразу заметил, что парня будто подменили: прежней покладистости и в помине не было. Возомнил о себе или обиделся — это надо было выяснить. Одно было понятно с первого взгляда: торговаться пришел. И хочется, видно, приличную машину получить, и достоинство уронить боится, пыжится, будто против своей воли, и в глазах, на самом донышке, что-то невысказанное, упрек словно немой, — затаенный до поры до времени.
