— Ну вот что, Анатолий Прокопович, — заключил Ковтун, подводя итоги, — за машинами у нас шоферы закреплены, а те, которые мы получим, уже обещаны. Пообещать же и не дать — этого я не могу. На развалюху я тебя не посажу, не пристало тебе… Есть пока одно место: ГАЗ-69.
— На ваш «газик»? — Багний был явно не в восторге. — Мне же заработать надо! Вот это, что на мне, — это вся одежда…
— Соображаю, — сочувственно кивнул Ковтун. — В обиде не будешь. Сарай починить — поможем, что надо — подсобим. А там поглядим, что ты за работничек… Честно признаться — люблю шоферов-асов! Я не тороплю тебя. Подумай, посоветуйся, взвесь все и приходи.
И Ковтун снял трубку телефона, давая понять, что аудиенция окончена.
Матери Толька сказал:
— Хватит с меня полковника Чебышева, вот так хватит! — и рукой черкнул по горлу. — Прислугой быть не желаю! Я шоферюга, мне вкалывать надо, чтоб одеться, в хозяйство вам чего прикупить. А чего я у него заработаю, если ставка — кот наплакал? Там одна жинка небось заездит так, что завоешь не своим голосом: отвези это, привези то… Надоело!
— Жинка у него учительша, — заметила мать. — По математике она учит. Спроси у кого хочешь, никто ни разу не видел, чтоб она в его машине ездила. А на базар если, то со всеми. Ну, иной раз хлопцы посадят ее в кабинку. А то и так, сверху. А возле начальства, сынок, оно, знаешь, как?..
— Вот этого я как раз и не хочу: обтираться возле, в рот заглядывать, не одарит ли оно тебя своей милостью… Я хочу работать и получать то, что заработал. Уж лучше я на трактор сяду, чем на побегушках быть!
Анюта обиженно поджимала губы, но возражать не смела.
Толька чувствовал себя так, как будто его ловко провели. При первой встрече в гараже Ковтун, вишь, не погнушался даже ручку подать, вроде как запанибрата с работягами, а в кабинете у себя — нате вам: острой нужды нет! Был, значит, в настроении, так захотел удивить, представился, чтоб в селе потом говорили, какой он с «народом». А потом, должно, решил, что чести много.
И все же, как Толька ни возмущался, внутреннее чувство справедливости подсказывало, что ничего, собственно, страшного не произошло. Не обязан же председатель с каждым колхозником, входящим в кабинет, здороваться непременно за ручку или заключать в объятия. Да и расстраиваться-то из-за чего? Ну нет бортовых, ну так что? Если перебрать в памяти подробности разговора, то нельзя найти в нем ничего такого, что было бы оскорбительно для Тольки. Наоборот, все было нормально. По-деловому, без похлопываний по плечу, чего Толька не переносит. Так чего же он обозлился?
Понемногу он обрел способность рассуждать трезво. Съездил в район на автобазу, побывал на карьере, погомонил с хлопцами-шоферами и дал Ковтуну согласие.
К ночи повалил снег — закружились, замельтешили крупные рыхлые хлопья, будто там, наверху, кто-то в злобном исступлении рвал в клочья белые простыни.
Черный двор, утонувший в ранних декабрьских сумерках, запестрел белым, посветлел.
— Такая красота, мам! — говорила из сеней Вера, отряхивая от снега фуфайку и платок. — Снежинки такие, как тарелки. Никогда таких еще не видела.
Она внесла с собой в хату запах снежной свежести, белой круговерти, опахнувшей ее на сквознячке у сарая, и, даже раздевшись, все еще ощущала на себе ее дыхание — пронзительное дыхание первого снега, молодого, ядреного, отдающего спелым арбузом.
Разлапистые снежинки лепились снаружи к оконному стеклу и оплывали, сползали вниз.
— Ну, слава богу! — вздохнула Ганна, возившаяся у печи. — Теперь-то уж и мороз нипочем. Что там у тебя на ферме? Пава твоя не растелилась еще?
— Не-е, скоро уж… Мычит все и такими глазами на меня смотрит!.. Боится, должно, а, мам?
— А то как же! Вот рожать будешь — поймешь, что это такое.
— Ну, скажете уж!.. А хорошо, что свет провели! Просто не представляю, как люди раньше могли при лампах соглашаться жить. Сидишь, бывало, как в пещере…
Пока Ганна собирала ужин, Вера, зарумянившаяся с холоду, ходила по хате, поправляя кружевные накидки, занавески, прикасалась к цветам на подоконнике, лепетала что-то, и матери трудно было уследить за мыслью дочери. Так белая капустница в погожий летний день без устали порхает по огородной зелени, и если и прилепится где на листик, то на мгновение, не больше.
Они кончали ужинать, когда в сенцах лязгнула щеколда и кто-то вошел, притворил скрипнувшую петлями наружную дверь. Потоптался, повозился в потемках, то ли стряхивая снег, то ли отыскивая клямку, и наконец постучал. Звук получился невнятным, потому что дверь в хату с незапамятных времен была обшита соломой и мешковиной.
Вера отворила. В сенях стоял Толька.
— Не ждали? Добрый вечер! — сказал он и, не ожидая приглашения, шагнул через порог. — Никак клямку не найду без привычки…
«А оно-то и привыкать не для чего…» — хотела было ответить Ганна незваному гостю.
Вера, опешив, закусила губу, стрельнула глазом на мать.
— Проходи, садись, — пригласила Ганна. — Может, вечерять будешь?
— Ну, если сто грамм нальете — не откажусь.
