«Что молодо — то свято, — думала Ганна, стеля себе на печи. — Постоять вот так на пороге рядышком и то радость. А он вроде бы таки ничего… Смекалистый, бойкий. И спросил, вишь, можно ли Веру. Веселый… До поры до времени они, правда, все такие. Если б он не из Багниев, так хоть завтра расписывайтесь!»
Перед тем как забраться на печь, Ганна по привычке потянулась к простенку, где все еще на всякий пожарный случай висела керосиновая лампа, но опомнилась: «Совсем заморочил голову своими байками!..» Вспомнила, как Толька про козу рассказывал, усмехнулась. Ничего еще нет, а она вон о чем печалится — откуда непутевые мужья берутся! Пусть заходит, а там поглядим… Если б это не Багний! Дети, правда, спокойнее должны быть, добрее. А все же?..
Было тихо и светло как днем. Снегопад прекратился, небо местами прояснилось, по нему чередой двигались тучи, клочковатые, в перламутровых разводах, подсвеченных изнутри луной-невидимкой, они стлались над белым селом, плыли, торопились куда-то, и этот их бег был единственным зримым движением во всей окрестной природе: белый мир стыл в безмолвии и величавом покое. И нигде вокруг, сколько мог видеть глаз, не было еще ни единого следа — ни животного, ни человека — по непорочной снежной нови. Точно в свадебную пышную фату принарядилась невзрачная до того земля и все, что на ней имелось: огороды, хлевы, хаты и деревья, и похорошела несказанно, и остановилась, оцепенела, пораженная девственным своим убранством. Даже глухой бурьян по канаве и усохлые шершавые будылья мальв, ненужно торчавших перед окнами, распустились невиданными белыми хлопьями. Ни шороха, ни дуновения — все замерло и будто ждет чего-то.
— Вот бы такое на Новый год!.. — Вера опиралась спиной о дверной косяк, упрятав руки за спину. — Завтра солнышко блеснет, и растает все… Вся сказка.
— Тут альбо стает, альбо нет, — балагурил Толька. — Бабка так говорила одна, Ефремовна. Чудная бабка! «Люблю, — говорит, — милаи, пагибла». «Пагибла» да «пагибла»… Что, думаем, за штука такая? Ну, я и спрашиваю ее, что это, мол, Ефремовна, такое? «Да пагибла, — говорит, — ну что хлеб курнают». Объяснила! Аж потом, когда разобрались, выяснилось, что «пагибла» — это повидло, в которое, значит, «хлеб курнают», макают то есть. «Лекса, — кричит, бывало, внуку, — куда, леший, петуха сташшил!»
Они стояли на пороге сеней, Толька курил и выдавал такой вдохновенный треп, что сам дивился, откуда это у него берется — о целине, о старшем лейтенанте Морозове и дотошном старшине Фиги-Миги, о разных приключениях и эпизодах — сыпал как из мешка, и Вера тихонько поощрительно посмеивалась, время от времени кутая лицо в теплый воротник пальто.
— Толик, а там, ну в армии то есть, у тебя девушка была?
Толька запнулся на полуслове: начинается!..
— Была или не была — не имеет значения, — сказал с той же легкостью, с которой болтал весь вечер. — Допустим, была. Ну и что? Так, со скуки иной раз вместе поверхность луны изучали… Дело прошлое, пройденный этап!
Его покоробило при мысли: доведись такое услышать Тане, что она подумала бы о нем? Шут гороховый, трепло. Но ничего поделать с собой он не мог, не мог удержаться, настолько велика была сила взятого разгона, той легкости, с которой он сегодня трепался обо всем, будто его самого от трепотни аж под мышки поднимало.
Откуда-то приплелся серый кот, потерся у ног, выгибая спину, и стал мяукать у хатной двери, и Вере пришлось впустить приблуду. Она больше ни о чем не расспрашивала Толика, не желая показаться назойливой. Достаточно того, что не сбрехал. Обычно пришедшие из армии хлопцы начинают клясться и божиться, что, дескать, никого-то у них там, на службе, не было, и им охотно верят, то есть охотно принимают заведомую ложь, блюдя взаимную выгоду.
— Мне пора, Толик. Да и тебе завтра раненько вставать…
— На пенсию пойдем — тогда уж и спать будем.
— А руки ты убери.
— Вера…
