Мне до сих пор кажется невероятным, что в те дни моей безусой юности, дни безумно методичного стремления к знаниям, дни, когда мне приходилось постоянно перекрашиваться из хорошего мальчика в плохого и обратно, осторожно передавая редчайшие книги за деньги, которые, как известно, не пахнут, Харрисон или Клод мог довериться несовершеннолетнему, неопытному мальчишке. У меня было лишь одно разумное объяснение: раз мой праведный, благочестивый отец считался идеальным посредником в их «освободительной операции» – так они называли контрабанду, вероятно прогоняя угрызения совести, – то я, его старший, но еще невинный сын, мог справиться с этим еще лучше.
Я благоразумно не спрашивал Харрисона о причинах моего вовлечения в отцовский подпольный бизнес, если можно так сказать. Мы лишь говорили о книгах, суммах, прибыли, коллекционерах и дилерах – Клод был далеко не единственным. Как я вскоре выяснил, всех наших клиентов звали Клодами. Оплата всегда шла наличными, и я никогда не видел чеков, водительских прав и других удостоверений личности. Я не знал и не хотел знать настоящих имен своих коллег-библиоманов. Имя «Клод» было идеальным – вы знаете хоть одного исторического деятеля с таким именем?
Идя по стопам отца, я сохранял кое-какие книги, предназначенные для продажи, если был не в силах с ними расстаться. Делал я это открыто и платил за них Харрисону из своих сбережений. Потенциальным покупателям я говорил, что книги не оказалось в наличии, и предлагал взамен одну из ненужных отцовских книг. Покупатели нередко расстраивались, но, постучу по дереву, ни в чем меня не подозревали. Благодаря кристально чистой репутации отца и моей юношеской открытости – удивительно, но чем больше я обманывал, тем легче мне было убедить всех в своей честности – все шло без сучка без задоринки.
Конечно же, я не рассказывал о своих сокровищах ни родным, ни друзьям. Это было непросто, и хотя число томов в моей коллекции не увеличивалось, ценность их неуклонно росла. Когда мне перевалило за двадцать, а Эндрю отправился в колледж – второразрядный, двухгодичный, – в моих Библиях лежали редкие книги на два с четвертью миллиона долларов. Близкие считали, что меня подкосила смерть отца и я попусту растратил свои способности и знания, но это заблуждение было мне только на руку. Я устроился работать продавцом в местном супермаркете и в конце концов дослужился до управляющего, хотя мне это было не нужно: я зарабатывал деньги куда более быстрым и легким способом, пусть и тайком. Меня всецело захватила лихорадка, болезнь, страсть – прости, милая Аманда, – от которой не было исцеления.
Я отдавал маме деньги на содержание дома, порой немалые, а на ее удивленные расспросы отвечал, что выиграл в лотерею. Тысячу здесь, несколько тысяч там. Ей оставалось лишь принять это объяснение и выразить мне скупую благодарность. Кроме того, я, стиснув зубы, жертвовал деньги на церковь, притом что проповеди нового пастора вдохновляли меня ничуть не больше отцовских. Но я все равно исправно посещал службы: отчасти, чтобы составить компанию маме, отчасти, чтобы порадовать Харрисона, который хотел от меня как можно больше внешнего благочестия. Но главной причиной оставалась Аманда. По будням она работала кассиром в банке и больше не занималась с детьми в воскресной школе, но по-прежнему приходила петь в церковном хоре и даже заменяла порой постоянного дирижера, миссис Тот, милую даму с грушевидным лицом, много лет работавшую вместе с отцом. Она – Аманда – с годами стала только краше. Годы были ей к лицу – по крайней мере, на мой субъективный и предвзятый взгляд. Она стала прекрасной женщиной с доброй улыбкой и прекрасным чувством юмора, и многие считали ее достойной куда лучшей партии, чем я. Но никакие препятствия не могли меня остановить. Небеса предназначили нам быть вместе. Я был Данте, Аманда – моей Беатриче. После некоторых колебаний она разрешила мне провожать ее после службы. За много месяцев эти прогулки позволили нам лучше узнать друг друга. Аманда стала видеть во мне не просто сына проповедника, а живого человека: доброжелательного, пусть и немного странного, преданного, пусть и застенчивого – по крайней мере, в ее присутствии. Мои же подростковые фантазии ушли на второй план, когда я познакомился с ее истинной натурой – скромной, благопристойной, человечной. Мы обсуждали ее любовь к музыке и мою любовь к книгам. Она познакомилась с литературными и философскими шедеврами, которые я ценил больше всего, – некоторые в виде первоизданий по-прежнему прятались в моей кладовке, – а также с несколькими романами Дэвида Лоуренса и Генри Миллера, которые я считал классикой. Я иногда заходил к ней послушать музыку. К моему удивлению, наряду с Бахом, Моцартом и Бетховеном ее любимыми композиторами оказались Морис Равель и Клод – только подумайте, Клод! – Дебюсси. А еще ей нравился Принс, что еще больше подогрело мои чувства.
