Отвезя Аманду домой, я улегся в постель и крепко задумался. Мысли были безрадостными. Я хотел было позвонить Харрисону, но спохватился: вдруг телефон прослушивается? Тогда я подумал, что стоит перенести Библии вместе с их содержимым в более надежное место, пока не минует опасность, – но не знал куда. Я гнал от себя мысли о том, что отца столкнули с лестницы из-за неудачной сделки. Это было непросто, ведь такое объяснение казалось самым вероятным. Я мысленно перебирал лица всех Клодов, размышляя, какой их них кажется мутнее сточных вод, но не видел между ними большой разницы. Так и задумывалось. Если никто ни с кем не связан, цепной реакции не последует. Если один упадет, остальные не повалятся следом, как фишки домино. Никто из Клодов не должен был ничего записывать – для этого и придумали единое кодовое имя, для этого отец использовал шифр. Я не спрашивал Харрисона, где он достает книги, на полках каких библиотек появляются пустые места, как стирают упоминания об исчезнувших сокровищах, словно уравнения на доске, неправильно решенные плохим учеником. Единственным связующим звеном здесь был мой отец, а теперь – я.
На следующее утро, как только первые лучи солнца принялись пробиваться сквозь густой туман, я – Аманда, мое единственное спасение! – поехал к своей девушке и попросил ее взять выходной.
– Лиам, ты выглядишь очень серьезным. Что-то случилось?
– Да, дело серьезное, но ничего не случилось. Все хорошо. Так хорошо, как никогда не было.
Мы отправились в небольшой уютный парк, где часто гуляли, неподалеку от дома Аманды. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков, висело над нами, как белый флаг капитуляции. В парке никого не было, мокрые от дождя скамейки пустовали. Я снял куртку и протер скамейку, чтобы можно было сесть. Мы держались за руки. Никогда еще Аманда не казалась такой прекрасной. Перламутрово-серый свет приятно оттенял черты ее лица. Я понимал, что мои юношеские фантазии о ней выглядели нехорошо, но не будь их, не было бы и этого дня. Я не сидел бы здесь с ней – с настоящей, не вымышленной Амандой.
– Аманда, я тебя очень люблю и всегда любил. Выйдешь за меня замуж? – спросил я, и она ответила без раздумий, точно все давно решила:
– Лиам, я так счастлива!
Я почувствовал, как солнце пробивается сквозь облака, хоть этого и не было, и мне стало тепло и легко. Мы поцеловались, обнялись, и я проводил Аманду домой. Было решено, что вечером мы расскажем обо всем моей маме и будем отмечать это событие в дорогом ресторане. Икра, шампанское, все дела.
Вернувшись домой, я принялся за дело. Библии уже лежали в полудюжине старых ящиков, когда-то принесенных из церкви. В двух-трех, судя по всему, раньше хранились бутылки с виноградным соком, но в остальном ящики были самыми обыкновенными, без этикеток и других опознавательных знаков. Я рассовал их по мешкам для мусора, чтобы защитить от дождя и сделать еще более неприметными. Сам я тоже замаскировался, словно матерый преступник, – впрочем, наверное, я им и был. Надел старую отцовскую одежду, включая уродливую клетчатую спортивную куртку, которую отец ни разу не надевал. На улице не было ни души, но я все равно спешил. На сердце было тяжело, глаза опухли и слезились. Я погрузил ящики в багажник машины – на старом универсале по-прежнему ездила мама, а у меня имелась другая развалюха, купленная с «выигрыша в лотерею». Годилась она лишь для коротких поездок. Наша деревенская библиотека была совсем недалеко от дома, а бросить драгоценные книги на свалке я не решался, даже рискуя быть пойманным. Поэтому я поехал в ближайший город по холмам, усеянным убогими фермами. В полях разгуливали грустные горбатые клячи.
Я ехал, не соблюдая никаких правил, и в какой-то момент пришлось остановиться посреди дороги, чтобы перевести дух и успокоиться. Несколько минут я сидел в машине, шепотом извиняясь перед отцом и разглядывая одинокого рыжего коня, который рассеянно пожевывал травку и недоверчиво смотрел на меня большими коричневыми глазами. Он напомнил мне задумавшегося древнего мудреца. Я машинально извинился перед ним тоже, и это привело меня в чувство. «Лиам, у тебя нет выбора, – думал я. – Пути назад отрезаны. Ты должен завершить начатое».
Библиотека напоминала морг. Свет в окнах горел, но людей не было видно. Я припарковался позади желтого кирпичного здания, которому, как и отцовской церкви, не помешал бы ремонт, и сложил ящики под ржавым навесом на бетонном крыльце, у черного хода. Глядя на черные мешки, я не мог сдержать слез: так скорбящий отец бросает свое дитя на ступенях церкви или полицейского участка, будучи не в силах его прокормить.
