В одной из моих тайных книг наверняка отыщется объяснение обстоятельствам, сложившимся в том туманном мае, когда мне был двадцать один год. Не столько самим обстоятельствам, сколько их стечению, невидимым нитям, за которые дергал скрюченный кукловод, известный нам как всеведущий Бог. Сам Бог уж точно не станет ничего разъяснять, и даже мой ненаглядный Боэций вряд ли справится, поэтому придется вам послушать меня.
Год назад Аманда невероятно удивила меня, позволив поцеловать себя во время прогулки. Поцелуй под одиноким деревом был долгим, нежным, и я не мог поверить, что мои фантазии наконец стали реальностью. Быть может, общение с начитанным библиотекарем Харрисоном, отчасти заменившим мне отца, сделало меня мудрее и искушеннее, а значит, привлекательнее для Аманды, которая была на добрых шесть лет старше. А может, дело в том, что спрятанная в кладовке, под грязным бельем, куча денег – пожалуй, вдвое больше, чем у всех соседей, вместе взятых, – придавала мне уверенности в себе, свойственной взрослым. Кроме того, я наконец осилил Набокова и взялся за чтение переводов моих книг, изданных на греческом, латинском, французском и немецком. Кто знает и зачем лишний раз задаваться этим вопросом?
Наши воскресные прогулки переросли в полноценный совместный отдых. Мы ходили в рестораны и кино, ездили на Манхэттен, в Карнеги-холл и музеи и в конце концов стали проводить вместе больше времени, чем я мог надеяться в своей похотливой юности. Я и сам удивлялся тому, что мои фантазии, мои подростковые желания и грезы сбылись и девушка, в которую, казалось, я был влюблен еще в школе, превратилась в женщину, которую я действительно полюбил. В юности я цинично полагал, что те чувства мимолетны, нереальны, в отличие от суровых фактов, вроде смерти отца и угасания мамы. Любой повод для радости был редкостью, хрупкой, как мои драгоценные книги.
Преподобный обожал Аманду – разумеется, не зная о моих грязных мыслях, – и мама одобрила наши отношения. Мне кажется, что мама с радостью бы обменяла нас с братом на дочь, и я ее не виню. Мы с Дрю много лет доставляли ей одни хлопоты. Будь у нее дочь, ей было бы легче переносить чопорность отца. Аманда стала для нее кем-то вроде дочери: помогала тушить мясо по воскресеньям, советовала, в какой цвет красить седеющие волосы. Я был рад за обеих, ведь у матери Аманды оказался очень сложный характер, – но это уже совсем другая история. Мои ухаживания – уж не знаю, из какого нафталина мама откопала этот термин, – имели успех, на который я даже не надеялся. Аманда не только говорила, что любит меня, но и уверяла, что не встречала никого лучше меня.
Как-то раз она даже разоткровенничалась:
– Я давно положила на тебя глаз. Симпатичный сын симпатичного пастора. Наверное, я всегда тебя любила. Но и как человек ты мне тоже нравишься. Очень-очень нравишься.
Не думаю, что кто-нибудь еще, включая моих родных и Харрисона, мог сказать нечто подобное. «Лиам? О, этот парень мне искренне нравится». Да ну?
Однажды за обедом – кажется, мы ели бараньи ребрышки с картошкой – раздался звонок в дверь. Я открыл.
– Привет, Лиам. – На пороге стоял Рейнолдс. – Как дела?
Стараясь не выдать удивления – хотя Рейнолдс вряд ли удивился бы моему удивлению, учитывая, что мы не виделись несколько лет, – я ответил, что все хорошо.
– Я проезжал мимо и решил вас навестить.
– Очень любезно с вашей стороны.
Пришлось его впустить.
– Лиам, кто там? – спросила из столовой мама.
– Детектив Рейнолдс! – ответил я, от всей души желая, чтобы она не пригласила его к столу.
– Пускай пообедает с нами, если хочет.
– Нет, Лиам, не сто́ит. Не хочу мешать вашему семейному обеду.
Мне не хотелось перекрикиваться, поэтому я сказал:
– Ничего страшного, заходите. Мама будет рада. Моя девушка тоже здесь.
– У тебя появилась девушка? Молодец, – сказал Рейнолдс, но проходить не спешил. – Не хочу показаться невежливым, но мне нужно перекинуться с тобой парой слов.
Он взглянул на часы, сделав вид, что торопится, но в этом нарочитом жесте прозвучало больше тревожных звонков, чем в экстренной службе за целый день, как говаривал отец.
– Минутку, – ответил я и зашел в столовую – предупредить, что детектив хочет поговорить со мной наедине.
– Он узнал что-то об отце? – произнесла мама таким голосом, будто ее подстрелили, и опустила вилку.
– Не знаю, – ответил я, глядя на Аманду. Та взволновалась не меньше мамы. – Не волнуйтесь. Ешьте спокойно, я скоро вернусь.
Рейнолдс предложил выйти на улицу. Я взял с вешалки дождевик и вышел. Дождь стоял стеной, и казалось, будто он льется снизу вверх, а не наоборот. У дорожки стоял тот же темно-синий «шевроле», что и несколько лет назад.
– А вы любите свою машину, – сказал я, нарушая неловкое молчание.
– Хорошая у тебя память, – усмехнулся полицейский. – Я все недоумеваю, почему ты не пошел в полицию. Ты прекрасно разгадывал бы загадки. Мне кажется, ты даже чересчур сообразителен.
Я решил, что не стоит его благодарить.
– Всяко лучше, чем в супермаркете работать, – добавил он.
