Холлкин понял, что хозяин книги ему не нравится. Высокомерный тип, который получает удовольствие, заставляя других – конкретнее, Доминика Холлкина – пускать слюни в ожидании. Он намекнул, что никто, кроме Холлкина, не знает о существовании рукописи, но выяснить, так ли это, не было возможности. Приступ лютой ненависти длился минут пять. Мимо проносились машины и щедро обливали автомобиль Холлкина водой из лужи. Взглянув в зеркало заднего вида, профессор выждал удобный момент, выехал на дорогу и спокойно добрался до университета, где встал на личном парковочном месте номер 364. Он приметил его давно, когда был всего лишь ассистентом кафедры, и несколько лет дожидался, когда оно освободится. Всего несколько шагов отделяли его от тенистой беседки, где летом можно было укрыться от жары, а зимой – от дождя и снега. Холлкин вышел из машины, взял портфель, добежал до беседки, затем спокойным шагом прошел до конца тротуара и рванул к входу в Бэкон-холл. Там он прочел вдохновенную лекцию. Профессор впечатлил студентов прекрасным среднеанглийским языком и блеснул актерским мастерством, с выражением зачитывая каждую строчку и изменяя интонацию в зависимости от персонажа. Затем он лаконично и предельно ясно объяснил смысл произведений, о которых рассказывал, пробудив в слушателях невиданный энтузиазм.
Эта маленькая победа приободрила Холлкина. Он целый час боролся с желанием отменить лекцию, чтобы скорее проверить электронную почту. У гадкого незнакомца наверняка был способ узнать, когда именно Доминик Холлкин откроет письмо. Пускай ломает голову, почему профессор не сделал этого в течение целого часа и сделает ли вообще.
Наконец он смог расслабиться в кабинете. Кабинет служил рабочим местом и убежищем. За тридцать лет Холлкину стало казаться, что помещение принадлежит лично ему, а не университету. Темные деревянные панели и шкафы пережили уже трех предшественников Холлкина, а вот книги были его собственными. Особо ценные экземпляры – фрагменты иллюстрированных манускриптов, отдельные страницы средневековых церковных книг и государственных документов – формально принадлежали к университетской коллекции, но со временем Холлкин и их стал считать своими.
Он задернул шторы, запер дверь, включил компьютер и нашел в почтовом ящике письмо, озаглавленное «К о Л». Открыв его, он почувствовал кратковременный прилив ненависти к незнакомцу, но спустя мгновение и думать о нем забыл.
На экране появилась страница. Холлкин увеличил масштаб и приблизил заглавную букву в левом верхнем углу. Это был крупный узорный инициал в стиле «Санкт-Петербургского Бе́ды»[26] 746 года. Полувиньетки слева напоминали те, что встречались в Элсмирском манускрипте. Холлкин максимально увеличил масштаб страниц и совместил две из них. Разница была налицо: сперва шла внутренняя сторона пергамента, более мягкая и светлая, а за ней – внешняя. Холлкин четко видел поры и другие изъяны. Почерк сразу заставлял вспомнить о писце, которого сам Чосер называл «писец Адам». Современные ученые установили, что его звали Адам Пинкхерст. Холлкин снова взглянул на заглавную букву, выполненную не писцом, а художником. «При» – с этого слова начиналась поэма.
Холлкин с головой погрузился в текст. Утонул в нем. Прочитав две страницы, он примерил каждую букву к стилю Элсмирского манускрипта. Изучил присланную незнакомцем аннотацию, краткое содержание глав, физические измерения и особенности рукописи.
Когда он наконец отвлекся, уже стемнело. Холлкин едва смог разогнуться. Бедра и колени затекли, спина несколько часов была скрючена. Лишь сейчас он осознал, что у него давно болит голова.
Перечитав текст в восьмой раз, Холлкин сохранил документы и переслал на свой домашний компьютер, на другой университетский адрес, в компанию «Айрон маунтин», занимавшуюся хранением электронной документации, и наконец – Т. М. Спаннеру. Затем он набрал телефонный номер Спаннера. После пяти гудков тот ответил:
– Привет, Доминик.
– Спаннер… – начал Холлкин.
– Рад тебя слышать, – перебил его Спаннер, – но не мог бы ты немного подождать? У меня гости.
Холлкин услышал в трубке заливистый женский смех, который пробудил в нем множество не связанных друг с другом эмоций. Разумеется, Спаннер, знаменитый Т. М. Спаннер, проводил досуг в обществе женщин. Холлкин сразу придушил зависть. Жизни Спаннера позавидовал бы любой. Его благосостояние было неотъемлемой частью вселенной. Но который же час? Черт, уже за полночь. Холлкину стало стыдно.
– Т. М., извини. Я заработался и не обратил внимания на время. Перезвоню завтра.
– Скажи только, – спросил Спаннер, – нам понадобятся деньги?
– Да. Наверняка.
– Отлично.
Спустя восемь часов мобильник Холлкина зазвонил.
– Холлкин, – ответил профессор.
