Умолкаю.
Потому что не знаю, что у меня за тайна. Раскрой мне свою, научи меня, в чем тайна каждого из нас. Это не позорная тайна. Это всего лишь тайна.
И у нее нет формулы.
Думаю, теперь мне придется попросить разрешения немножечко умереть. С твоего разрешения — да? Я ненадолго. Спасибо.
…нет. Умереть не получилось. Сознательно и добровольно поставить прямо сейчас точку в этой «слововещи»?
Пока что нет.
Я искажаю реальность — что от меня ускользает? Почему я не протягиваю руку и не беру? Потому что я только мечтала о мире и никогда не видела его.
То, что я пишу тебе, — контральто. Оно черно-духовное. Там хор и зажженные свечи. У меня кружится голова. И немного страшно. Куда приведет моя свобода? Что это такое — что я тебе пишу? Из-за этого я остаюсь в одиночестве. Но иду своим путем и молюсь, и моя свобода обусловлена Порядком — и уже не страшно. То, что ведет меня, — всего лишь жажда открытия. За пределами запределов мысли.
Я гонюсь за собой — вот что я делаю на самом деле, когда пишу тебе, и вот сейчас: я гонюсь за собой, не зная, куда меня это приведет. Иногда угнаться за собой так трудно. Из-за того, что гонишься за чем-то, что оказывается всего лишь туманностью. Временами я отчаиваюсь.
Опять стало страшно. Потому что я собираюсь тебе кое-что сказать. Подожди, только страх пройдет.
Прошел. Вот что: диссонанс для меня — гармония. Мелодия временами меня утомляет. И так называемый лейтмотив тоже. Я хочу от музыки, и от того, что я пишу тебе, и от того, что я пишу на холсте, геометрических штрихов, пересекающихся в воздухе и образующих дисгармонию, которая мне понятна. Это чистое «ид». Всё мое существо пропитывается и слегка пьянеет. То, что я сейчас тебе пишу, — очень важно. И еще я работаю во сне. Потому что именно тогда я перемещаюсь в тайну.
Сегодня воскресенье, утро. В это солнечное и юпитерное воскресенье я дома одна. Вдруг согнулась пополам, как в тяжелых родовых муках, и увидела, что девочка во мне умирает. Никогда не забуду этого кровавого утра. Не скоро рана зарубцуется. И вот я: неколебимая, молчаливая героиня. И девочки во мне больше нет. Любая жизнь — жизнь героическая.
Творчество не дается мне. Да я и не хочу столько уметь. Достаточно того, что сердце бьется в груди. Достаточно невозможного: жизнь мне дарит «ид».
А вот сейчас я чувствую, что сердце лихорадочно колотится в груди. Это оно выступает в защиту своих прав, ведь в последних фразах я скользила мыслями лишь по поверхности себя. И вот явилась глубина существования, чтобы омыть и стереть штрихи мысли. Море стирает следы волн на песке. О Боже, как же я счастлива. Страх — вот что вредит счастью.
Да, я испытываю страх. Но сердце бьется. Необъяснимая любовь заставляет сердце биться чаще. Единственная гарантия — это то, что я родилась. Ты форма моего существования, а я форма твоего существования; вот границы моих возможностей.
Фантастический мир окружает меня и есть мне. Я слышу безумное щебетание птички и давлю пальцами бабочек. Я червивый фрукт. И жду оргазмического апокалипсиса. Диссонирующая банда насекомых окружает меня, ибо я свет горящего ночника. И тогда я выхожу из берегов, чтобы быть. Я в вечном трансе. Я проникаю в окружающий воздух. Меня лихорадит: не могу остановиться и перестать жить. В этой непроходимой чаще слов, обступающей всё, что я чувствую, и думаю, и проживаю, и преобразующей всё во что-то мое, но вне меня. Я присутствую при собственных мыслях. Спрашиваю вот о чем: кто во мне остается вне меня, даже когда я думаю? Я пишу тебе, потому что этот вызов я вынуждена смиренно принять. Я потрясена своими призраками, своим мифическим и фантастическим — жизнь сверхъестественна. И я иду по слабо натянутому канату к границам своего сна. Внутренности, истерзанные сладострастием, ведут меня, ярость порывов. Прежде чем организоваться, мне надо внутренне дезорганизоваться. Чтобы испытать первичное и преходящее состояние свободы. Свободы ошибаться, падать и подниматься вновь.
Но если я буду ждать, пока пойму, прежде чем принять, — акт самоотдачи никогда не состоится. Мне надо всего лишь раз погрузиться, нырнуть, и это погружение охватит собою понимание и в еще большей степени — непонимание. И кто я такая, чтобы осмеливаться мыслить? Мое дело — отдаться. Как это делается? Знаю: только шагая, можно научиться шагать, и — о чудо! — мне шагается.
И я еще строю будущее, как трудолюбивый паучок. Что мне в себе нравится, так это манера ничего не зная строить непонятно что.
И вдруг я понимаю, что не знаю ничего. Тычу кинжалом вслепую? Скорее всего, я не понимаю потому, что оно и в самом деле трудно: я как-то ухитрилась вступить в контакт с новой реальностью, у меня еще нет для нее мыслей, не говоря о слове, которое бы ее означало. Это ощущение — за пределами мысли.
