Как тебе объяснить? Попробую. Дело в том, что я стала ощущать косую реальность. Как бы ее косой срез. Только сейчас я начинаю осознавать, что жизнь — косая. Раньше я видела только поперечные и долевые ее срезы. Я не воспринимала ее скрытой косины. Теперь я догадываюсь, что жизнь — другая. Что жить — это не только испытывать мощные чувства, что жизнь — нечто более магическое и более тонкое, но при этом всё равно обладающее острой звериной энергией. И вот на эту странно перекошенную жизнь я встала своей тяжелой лапой, приведя к гибели всё, что есть косого, и случайного, и в то же время неуловимо рокового. Я осознала роковой характер случайности, и тут нет никакого противоречия.
Косая жизнь очень интимна. Не стану ничего больше добавлять, чтобы не ранить чувствомысль сухими словами. Чтобы оставить этой косине ее дерзновенную самостоятельность.
И еще мне знаком такой образ жизни: мягкий налет гордости, грация в движениях, легкая и постоянная фрустрация, умение избегать столкновений, выработанное в долгих давних странствиях. Единственный признак бунтарства — эксцентричная и почти неуловимая ирония. Жить так — всё равно что зимой пить кофе на холодной террасе, завернувшись в шерстяной плед.
Мне знаком и такой образ жизни: легкая тень, развевающаяся на ветру и едва заметно покачивающаяся у земли. Жизнь — плавающая тень, парение, сновидения средь бела дня: я осваиваю богатство земли.
Да, жизнь очень восточна. Только некоторые люди, избранники роковой случайности, испытали неуловимую и утонченную свободу жизни. Всё равно что уметь составлять букеты — почти бесполезный опыт. Эту мимолетную свободу жизни нельзя забывать никогда: ее аромат должен постоянно сопровождать нас.
Жить такой жизнью — значит, скорее, вспоминать о ней, чем действительно проживать ее. Это похоже на приятное выздоровление от того, что в свое время могло быть и в самом деле ужасным. Выздоровление от леденящего наслаждения. Только для посвященных жизнь становится отчасти настоящей. И тогда ты оказываешься в ныне-миге: плод съедается в свой сезон. Возможно, я не сильно смыслю в том, о чем говорю, и всё ускользнуло от меня, а я и не почувствовала? Нет, я смыслю, но только надо быть осторожной, а то раз! и я уже не смыслю совершенно. Я потихоньку отщипываю для себя обычное и заурядное и пью кофе на террасе на пороге сумерек, в час, который кажется больным, настолько он нежен и чувствителен.
Косая жизнь? Я знаю, что есть легкое несовпадение между вещами, они вот-вот столкнутся и не сталкиваются, есть несовпадение между людьми, они теряют друг друга, блуждая среди слов, которые уже почти ничего не значат. Но мы почти понимаем друг друга, слегка не совпадая, и это почти единственный способ вынести жизнь во всей ее полноте, потому что резкое столкновение с ней лицом к лицу испугало бы нас и сдуло бы ее тонкие паутинные нити. Мы существуем искоса, чтобы не подвергать риску то, что, как мы догадываемся, бесконечно иное в жизни, о которой я говорю.
И я живу боком — так свет, идущий из центра, не обжигает меня. И говорю очень тихо, чтобы ушам приходилось прислушиваться, чтобы услышать меня.
Но мне известна и другая жизнь. Я знаю ее, и люблю ее, и жадно впиваюсь в нее зубами. Это волшебно злодейская жизнь. Она полна тайн, она околдовывает. В ней свиваются змеи, когда содрогаются звезды. Капает вода в ослепительном мраке пещеры. В этой тьме цветы сплетаются в сад, влажный и феерический. И я — колдунья, которая наколдовала эту безмолвную вакханалию. Чувствую, что моя собственная испорченность побеждает меня. И мне видна моя злобная сущность. Единственно по доброте душевной другие считают меня добродушной. Я сама себя одолела. И веду себя путем саламандры, духа, властвующего пламенем и живущего в пламени. Я дарю себя как награду мертвым. Я колдую во время солнцестояния, я призрак дракона, изгнанный из груди одержимого.
Но я не знаю, как уловить то, что происходит прямо сейчас, если не переживать всё, что прямо сейчас со мной случается, и не важно, что это. Даю коню волю: пусть несется вскачь от одной только благородной радости. Это я, я скачу нервной рысью, и только реальность ограничивает меня. И когда день подходит к концу, я слышу голоса сверчков и становлюсь переполненной и непостижимой. Потом приходит рассвет, чье брюхо полно мелких пташек. И всё, что случается со мной, я проживаю и записываю, чтобы ощущать в своих жадных руках трепещущий и горячий нерв настоящего.
За пределами мысли я достигаю особого состояния. Отказываюсь делить его на слова — то, чего я не могу и не хочу выразить, остается самым секретным из моих секретов. Я знаю, что боюсь моментов, когда не мыслю, и это мгновенное состояние, которого трудно достичь и которое, оставаясь в тайне, не пользуется больше словами, чтобы строить. Не пользоваться словами — значит перестать быть собой? Значит заблудиться в гибельном сущностном мраке?
