Я перестаю быть миром в себе и существую без гарантий. Осуществляю осуществимое, а неосуществимое проживаю, и значение меня, и мира, и тебя неочевидно. Оно фантастично, оно читаемо мною в эти моменты с огромной осторожностью. Бог — форма существования? Абстракция, воплощенная в природе того, что существует? Мои корни — в божественном мраке. Сонные корни. Покачивающиеся в темноте.
И вот я чувствую, что скоро мы расстанемся. Моя удивительная и пугающая истина состоит в том, что я всегда была твоей и не знала об этом. Сейчас знаю: я своя. Со мной — моя свобода, которой я не умею пользоваться. Ответственность одиночества. Кто не одинок, кто не потерян, не знает свободы и не любит ее. Что до меня, я принимаю свое одиночество. Которое временами переходит в ликование, как при виде праздничного фейерверка. Я одинока и должна пережить внутреннее блаженство, которое в одиночестве может обернуться болью. А боль — но ни сло́ва. Я храню ее имя в тайне. Мне нужны тайны, чтобы жить.
На каждого ли из нас — а все мы в какой-то момент оказываемся потерянными и заброшенными — возлагается какая-то миссия? Так вот, я отказываюсь от любой миссии. Я не исполняю миссию: я просто живу.
Так любопытно и в то же время трудно сменить сейчас кисть на странно знакомую, но всегда далекую вещь — слово. В нем есть запредельная и сущностная красота. Но она недостижима — всякий раз, когда дотягиваешься до нее, оказывается, что это иллюзия, и она снова недостижима. Улетучивается бесследно и из моей живописи, и из этих моих угловатых слов некая тишина, служащая субстратом глаз. Есть нечто, что постоянно от меня ускользает. А когда не ускользает, появляется уверенность: жизнь — другая. У нее есть глубинный стиль.
А может, в миг смерти я достигну высшего напряжения жизни, попытаюсь жить сверх возможного? Но я есть сегодня.
Я пишу тебе беспорядочно, знаю. Но я так и живу. Только и делаю, что нахожу и теряю.
Но когда я пишу словами, у меня такое чувство, что я не справляюсь: когда я пишу, я бьюсь с невозможным. С загадкой природы. И Бога. Кто не знает, что такое Бог, никогда не узнает. О Боге узнаю́т в прошлом. Это что-то, о чем уже знают.
У меня бессюжетная жизнь? я неожиданно фрагментарна. Я по чуть-чуть. Моя история — само существование. И я не боюсь провала. Пусть я провалюсь в тартарары, зато падение принесет мне славу. Мой увечный нелюдимый ангел, сам себе всё портящий, мой ангел, упавший с небес в преисподнюю, где и живет, упиваясь злом.
Это не история, потому что подобной истории я не знаю, я умею только говорить и говорить что-то, делать и делать: это история мгновений, которые уносятся прочь, как рельсы, когда смотришь на них из окна вагона.
Сегодня днем мы увидимся. Я не стану говорить тебе о том, что я пишу и что в том, что я пишу, — вся я и всё, и что я тебе это дарю, хотя ты и не прочтешь. Ты никогда не прочтешь того, что я пишу. И когда я открою здесь секрет своей жизни — уничтожу эти записи, как будто швырну их в море. Я пишу тебе, потому что ты никак не хочешь согласиться на то, что я есть. Когда я уничтожу это описание мгновений, вернусь ли я снова в свое ничто, из которого извлеку всё? Придется заплатить в полной мере. Заплатить за то, что имела прошлое, которое обновляется, только если проникнешься страстью к чужому настоящему. Когда я думаю о том, что уже пережила, мне кажется, что по пути я сбрасывала с себя тела, одно за другим.
Сейчас почти пять утра. Мертвенно-бледный рассвет, ледяная голубизна стали, горький и израненный день, рождающийся из мрака. И всплывая на поверхность времени, бледная, как заря, рождаюсь из темноты я, не имеющая лица, я, которая «ид».
Скажу тебе одну вещь: я не умею писать картины ни лучше, ни хуже, чем я их пишу. Я пишу какое-то «это». И слова пишу тем самым «это» — вот и всё, что я могу. Мне нет покоя. Литры крови бегут по венам. Мышцы то сокращаются, то растягиваются. В полнолуние — аура тела. Парамболическая — что бы это ни значило. Парамболическая — это обо мне. Я не могу свести себя к формуле или описать в нескольких словах, ведь нельзя сосчитать, сколько будет один стул плюс два яблока. Я стул и два яблока. И сумму мою не сосчитать.
Я опять пришла в состояние радостной любви. И стараюсь надышаться им поскорее, пью твой дивный ореол, пока он не растворился в воздухе. Мое свежее желание прожить себя и прожить тебя — это и есть тесситура жизни? Природа живых существ и вещей — это и есть Бог? Может быть, если я попрошу больше у природы, я перестану умирать? Вдруг я могу взломать смерть, и в трещину протиснется жизнь?
Хватит боли, я и так много о ней написала здесь: дарю тебе свою беспокойную радость.
