Но сейчас меня интересует тайна зеркала. Я ищу способ написать его красками или описать словами. Но что такое зеркало? Слова «зеркало» не существует, существует только слово «зеркала́», потому что в одном зеркале — их бесконечное множество. Где-нибудь на свете есть зеркальная шахта? Зеркало не создается, оно рождается. Много зеркал не нужно, достаточно двух, и так образуется шахта, сверкающая и сомнамбулическая: одно зеркало должно отражать собственное отражение в другом, которое его отразило, с дрожью, передаваемой в мощном и безмолвно настойчивом телеграфном сообщении, жидкость, в которую можно погрузить потрясенную руку и вытащить ее, истекающую отблесками этой твердой воды под названием зеркало. Как хрустальный шар ясновидящих, оно увлекает меня в пустоту, которая для ясновидящего — поле медитации, а для меня — поле молчаний и молчаний. И я едва могу говорить — столько здесь молчания, умноженного на бесконечность.
Зеркало? Эта кристаллизованная пустота, внутри которой пространство, куда можно уйти навсегда, идя всё вперед и вперед, не останавливаясь: ведь зеркало — самая глубокая глубина, которая только существует. Оно — магический предмет: тот, у кого есть хотя бы осколок, может отправляться с ним медитировать в пустыню. Видеть себя — небывалая вещь. При виде себя у меня волосы встают дыбом, как шерсть у кошки. В пустыне я тоже стала бы пустой, сияющей и прозрачной и наполнилась бы той же вибрирующей тишиной, что и зеркало.
Форма его не имеет значения: никакая форма не может ни ограничить, ни испортить его. Зеркало — это свет. Крошечный кусочек зеркала — уже целое зеркало.
Снимите его рамку, сотрите линию, по которой оно обрезано, — и оно вырастет, растечется, как пролитая вода.
Что такое зеркало? Это единственное изобретение, единственный искусственный предмет, который при этом — естественный. Кто смотрит на зеркало, кому удается видеть его, а не себя, кто понимает, что глубина зеркала заключается в его пустоте, кто входит в его прозрачное пространство, не оставляя в нем ни следа, — тот проник в его тайну. Для этого надо застать его врасплох, в одиночестве, висящим в пустой комнате, и помнить, что тончайшая игла, положенная перед ним, может превратить его в обычное изображение иглы, настолько оно чутко, настолько обострена его способность отражать лишь изображение, но никак не тело. Не тело вещи.
Когда я его писала, мне пришлось самой быть крайне осторожной, чтобы не проткнуть его своим отражением, ведь зеркало, в котором я вижу себя, уже не зеркало, а я. Только пустое зеркало — живое. Только очень осторожный человек может войти в пустую комнату, где висит пустое зеркало, войти так легко и неслышно, так отсутствуя, что отражение не появится. В награду этот осторожный человек получит возможность проникнуть в одну из нерушимых тайн вещей: узнать, как выглядит зеркало как таковое.
И обнаружить заключенные в нем огромные ледяные поля, лишь кое-где пересекаемые торосами. Зеркало наполнено холодом и льдом. Но в нем — последовательность мраков, в редкие мгновения можно ее увидеть — и приходится дни и ночи быть настороже, блюсти воздержание от себя самого, чтобы уловить и перехватить эту смену мраков в нем. С помощью черной и белой краски я сумела поймать на холсте его сияющую дрожь. Тем же черным и белым я улавливаю, поеживаясь от холода, одну из его самых трудных истин: его ледяное бесцветное молчание. Нужно прочувствовать неумолимое отсутствие цвета в зеркале, чтобы воспроизвести его, так же, как мы воспроизводим неумолимое отсутствие вкуса у воды.
Мне надо прерваться и сказать, что «икс» — это то, что существует во мне. «Икс» — я купаюсь в нем. Он не произносим. Всё, чего я не знаю, есть в «иксе». Смерть? Смерть — это «икс». Но во многом и жизнь, ведь жизнь непроизносима. «Икс» трепещет во мне, меня пугает его диапазон: «икс» вибрирует, как виолончельная струна, тугая струна, которая, стоит ее только тронуть, испускает чистое электричество, без мелодии. Непроизносимый миг. Иная чувственность, осознающая себя в «иксе».
Надеюсь, что ты проживешь «икс», чтобы ощутить этот вид творческого сна, потягивающегося сквозь вены. «Икс» ни хорош, ни плох. Всегда наособицу. Но случается только с тем, у кого или чего есть тело. «Икс», хотя и нематериален, нуждается в теле, в нашем теле или в теле вещи. Есть предметы, составляющие эту тайну «икса», как то, что немо трепещет. Мгновения — это обломки «икса», щелкающие, как счеты, без остановки. Если во мне избыток меня, мне становится больно, и когда меня слишком много, приходится раздавать себя, как молоко, которое, если не сцедишь, разрывает грудь. Я освобождаюсь от себя, меня перестает распирать, я возвращаюсь к нормальным размерам. И снова становлюсь идеально эластичной. Эластичной, как гладкая и упругая пантера.
