О чем этот импровизированный джаз? О руках и ногах, сплетенных в клубок, и о взвивающемся ввысь пламени, и о том, что я безвольна, как кусок мяса, который терзает острым загнутым клювом орел, прервав свой слепой полет. Я открываю себе и тебе свои сокровенные желания и достигаю словом сумбурной оргиастической красоты. Меня бросает в дрожь от наслаждения новизной: я пишу словами, и они разрастаются в густую чащу! Я борюсь за то, чтобы всё глубже овладевать свободой чувств и мысли, безо всякого утилитарного смысла: мы одни, я и моя свобода. И эта свобода так велика, что человека примитивного может и шокировать, но я знаю, что тебя не шокирует моя нынешняя полная свобода без ощутимых границ. Эта моя способность переживать всё, что округло и широко, — я окружаю себя плотоядными растениями и легендарными животными, и всё это залито грубым и несуразным светом мифологического соития. Я двигаюсь вперед интуитивно и не ищу никакой идеи: я органична. И я не спрашиваю себя о собственных мотивах. Просто ныряю в острую до боли радость, и — чтобы украсить меня — меж моих волос вырастают листья и ветви.
Не знаю, что я пишу: я сама для себя темна. Только вначале всё было лунно и отчетливо, и тогда я схватила и остановила мгновение, прежде чем оно умрет, и оно теперь всё время умирает. Я не хочу поделиться с тобой идеями, я хочу передать инстинктивное наслаждение тем, что спрятано в природе и что я угадываю. Это я тебя так ласкаю словами. Я пишу знаками, которые больше жесты, чем голос. Именно это всё я и привыкла изображать на картинах, проникая в глубинную природу вещей. Но пора перестать рисовать, чтобы восстановить себя, я восстанавливаю себя этими строками. У меня есть голос. Так же, как я бросаюсь очертя голову в свой рисунок, я проживаю жизнь без плана. Мир не имеет видимого порядка, и во мне упорядочено только дыхание. Я позволяю себе случиться.
Я живу в сновидениях: ведь уже ночь. Воспеваю ход времени: я всё еще царица мидян и персов, но я и медленная эволюция, которая, как подъемный мост, тянется в будущее, чьим млечным туманом я дышу уже сегодня. Мое дыхание — таинство жизни. Я преодолеваю себя, отказываясь от себя, и в эти мгновения я это мир: я иду на зов мира, вдруг став собой, со своим неповторимым голосом.
Мир: путаница вздыбившихся проводов дальней связи. И свет — тем не менее полный тьмы — это я перед лицом мира.
Опасное равновесие: рискую смертью души. Нынче ночь оцепенело уставилась на меня своими алоэ и омелой. Я хочу этой ночью, которая дальше, чем сама жизнь, я хочу этой ночью жизни сырой, и кровавой, и слюнявой. Я хочу вот такого слова: великолепие, великолепие — это плод в самом соку, беспечальный плод. Хочу больших расстояний. Хочу чуять и предчувствовать себя, как дикарь. Но главное мое всегда скрыто. Я только подразумеваюсь. И когда начинаю объяснять себя, теряю влажную сокровенность.
Какого цвета пространственная бесконечность? цвета воздуха. Мы — в тот неловкий миг, когда перед нами смерть.
Слушай лишь вполуха то, что я говорю, и из бессмыслицы родится смысл, как из меня непостижимо рождается высокая и невесомая жизнь. Густой словесный лес плотно обступает то, что я чувствую и чем живу, и преобразует всё, что есть я, во что-то мое вне меня. Природа обволакивает: она укутывает меня всю и она сексуально живая, только и всего — живая. И я тоже зверски живая и облизываюсь, как тигр, сожравший оленя.
Я пишу тебе во времени, как оно есть само по себе. Я разворачиваюсь только в сейчас. Я говорю сегодня — не вчера и не завтра, но сегодня, в этот преходящий миг. Моя маленькая и ограниченная свобода роднит меня со свободой мира — но что такое окно, если не воздух в прямоугольной раме? Я шершаво жива. Ухожу, говорит смерть, забыв добавить, что берет меня с собой. И я вздрагиваю, тяжело дыша, потому что должна уйти с ней. Я смерть. И во мне, отдающейся смерти, — как тебе объяснить? во мне сидит чувственная смерть. Как мертвая бреду я среди высокой травы в зеленоватом свете стеблей: я золотая Диана Охотница, но на пути моем только кости. Я живу лишь глубинным слоем чувств: я еле жива.
Но эти дни, когда лето — будь оно трижды проклято — в разгаре, эти дни, говорю я, нашептывают мне, что я должна сдаться. Я сдаюсь, я признаю, что ничего не значу, — и тут же сладкая и болезненная слабость охватывает меня. Круги пересекаются в воздухе с кругами. Я плыву на своей галере, борясь с ветрами заколдованного лета. Мятые листы напоминают мне землю детства. Зеленая рука и золотые сосцы — так я изображаю печать Сатаны. Те, кого пугаем мы и наша алхимия, раздевали догола колдунов и магов, ища скрытый знак, и почти всегда находили его, хотя узнать его можно было, только увидев, ведь печать Нечистого неописуема и непроизносима даже во тьме Средневековья — Средневековье, ты мое черное подземелье, и в зареве костров те, кто отмечен печатью, носятся в танце кругами, оседлав ветки с листвой — фаллический символ плодородия: во время белой мессы и то принято пить кровь.
Слушай, я позволяю тебе быть, позволь и ты мне.
