Услышь меня, услышь мое молчание. То, что я говорю, это вовсе не то, что я говорю, а что-то другое. Когда я говорю «многоводные источники», я имею в виду силу тела в мировых водах. Улови это другое, о чем я говорю на самом деле, ведь я сама не смогу. Читай энергию моего молчания. Ах, я боюсь Бога и его молчания.
Я существуюсь.
Но есть еще тайна внеличностного, «ид»: внеличностное — внутри меня, и личность не может ни испортить, ни сломать его. Личное иногда пропитывает меня, но стоит просохнуть на солнце, как я опять внеличностна, я опять сухое зернышко, способное дать побег. Моя личность — гумус, она живет за счет гниения. Мое «ид» твердое, как галька.
Трансцендентность во мне — это живое и мягкое «ид», мыслящее, как устрица. А может, устрица, когда ее отрываешь от раковины, страдает и томится? Ее безглазая жизнь становится беспокойной. Я обычно капала лимонным соком на живую устрицу и смотрела испуганно и зачарованно, как она корчится. Я ела живое «ид». Живое «ид» — это Бог.
Стоп, я ведь знаю, что Бог — это весь мир. Он то, что существует. Я молюсь тому, что существует? А не опасно ли приближаться к тому, что существует? Истинно глубокая молитва — это размышления о пустоте. Это непосредственный электрический контакт с собой. С внеличностным собой.
Не люблю, когда капают лимонным соком в мои глубины и заставляют меня корчиться. События жизни — это лимон на устрицу? А может, устрица спит?
Какая из стихий первична? должны быть две, чтобы произошло тайное движение и полилось молоко.
Мне говорили, что кошка, после того как окотится, съедает свою плаценту, а потом четыре дня ничего не ест. Только после этого начинает пить молоко. Давай-ка я порассуждаю о вскармливании. Говорят: «появилось молоко». Как это бывает? Объяснять бесполезно, потому что одно объяснение потянуло бы за собой другое, а то — третье, и третье опять уперлось бы в тайну.
Я дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Как дышит обнаженная устрица? Если она и дышит, я этого не вижу. То, чего я не вижу, не существует? Вот что меня потрясает до глубины души: то, чего я не вижу, все-таки существует. Ведь тогда у моих ног расстилается целый неведомый, но существующий мир, полный жизни и сладкой слюны. Истина где-то есть, но размышлять о ней бесполезно. Я ее не обнаружу, а между тем я живу ею.
То, что я тебе пишу, не тлеет спокойно, иногда разгораясь, чтобы потом тихо и мирно угасать. Нет: то, что я тебе пишу, пылает, как глаза-угли.
Сегодня — ночь полнолуния. Лунный свет из окна заливает мою кровать, и всё становится молочно-белым и синеватым. Лунный свет — левша. Как войдешь — он по левую руку. Я сбегаю от него, закрывая глаза. Потому что полная луна вызывает легкую бессонницу, туповатую и бесчувственную, как после любви. Я решила лечь спать, чтобы увидеть сон, соскучилась по новостям из сновидений.
И вот мне приснился сон, который я постараюсь пересказать. Снился мне фильм, я его во сне смотрела. Один человек изображал киноактера. И всё, что этот человек делал, повторяли другие и еще другие. Любой жест. И была реклама напитка под названием «Зербино». Тот человек брал бутылку «Зербино» и подносил ее ко рту. Тогда все тоже брали бутылки «Зербино» и подносили ко рту. И тут мужчина, который изображал киноактера, говорил: это реклама «Зербино», а «Зербино» на самом деле никуда не годится. Но это еще не конец. Тот мужчина снова брал бутылку и пил. И то же самое делали все. «Зербино» был институцией более сильной, чем тот мужчина. Все женщины там походили на стюардесс. Стюардессы высохли до состояния порошка, надо добавить в них воды, чтобы они превратились в молоко. Это фильм о людях-автоматах, которые тяжело и мучительно осознают, что они автоматы и что выхода нет. Бог — не автомат: для Него каждый миг — есть. Он «ид».
Но от вопросов, которые я задавала себе в детстве и на которые не получила ответа, осталось всхлипывающее эхо: мир возник сам по себе? Но где он возник? В каком месте? А если он родился от энергии Бога, то каким было его начало? Может, это как со мной: я уже есть и одновременно себя создаю? Вот почему я в таком смятении: потому что ответа нет.
Но 9, 8 и 7 — мои секретные цифры. Я посвященная без секты. Жадная до тайн. Питаю страсть к сердцевине цифр, в которых угадываю стержень их судьбы, жесткой и беспощадной. И мечтаю о пышном величии, погруженном во мрак: ликующее изобилие, где мохнатые и хищные растения — это мы, только что проросшие из семян, пронзительная любовь — медленный обморок.
Может быть, то, что я тебе сейчас пишу, за пределами мысли? Это точно не рассуждение. Кто способен перестать рассуждать — что ужасно трудно, — тому со мной по пути. Я хотя бы не подражаю киноактеру, и никому не надо подносить меня ко рту или становиться стюардессой.
Признаюсь тебе: мне немного страшно. Не знаю, куда меня приведет эта моя свобода. Это не произвол и не легкомыслие. Но я на воле.
