Но «всегда» — слишком жесткое слово: у него в середине гранитное «гд». Всегда — значит вечно: всё, что есть, никогда не начиналось. Моя маленькая, не слишком мудрая голова лопается, когда я думаю о том, что никогда не начинается и никогда не кончается — ведь это и есть вечность. К счастью, это чувство проходит быстро, потому что долго я его выдерживать не могу и, протянись оно дольше, сошла бы, наверное, с ума. Но голова лопается, и когда воображаешь себе противоположное: что-то, что как-то раз началось бы — где бы оно начиналось? А если бы заканчивалось, то что бы было после конца? Как видишь, я не в состоянии углубиться в жизнь и овладеть ею, она как воздух, она мое легкое дыхание. Но я точно знаю, чего я хочу здесь. Я хочу незавершенности. Мне нужен глубокий органический беспорядок, за которым тем не менее угадывается глубинный порядок. Великая мощь вероятности. Эти сбивчивые фразы возникают в тот самый момент, когда я их пишу, и хрустят от своей новизны и незрелости. Они — прямо сейчас. Мне нужен опыт неупорядоченности. Хотя весь этот текст пронизан из конца в конец слабой и непрочной направляющей нитью — какой? погружением в слово? страстью? нить чувственности вожделения, дуновение, согревающее бегущие слоги. Жизнь потихоньку покидает меня, хотя приходит уверенность, что жизнь — это другое, и у нее неведомые мне повадки.
На этот текст, который я тебе дарю, нельзя смотреть вблизи: он проявляет свою тайную завершенность, когда на него смотришь с летящего самолета. Тогда угадываешь, что за смысл в сочетании островов, видишь каналы и моря. Пойми: то, что я пишу тебе, — это всего лишь звукоподражание, конвульсии языка. Я не рассказываю историю, а просто пишу слова, вся жизнь которых — звук. Я говорю тебе так:
«Сластолюбивый ствол».
И я купаюсь в нем. Он связан с корнем, проникающим в нас под землей. Всё, что я пишу тебе, — такое тугое. Я пользуюсь бессвязными словами, каждое из которых — свободно летящий дротик: «дикие, злобные, благородные декаденты и маргиналы». Это тебе что-нибудь говорит? мне — да.
Но в самом важном слове языка всего четыре буквы: есть. Есть.
Я в его сердцевине.
Я всё еще там.
Я в его живом и мягком брюхе.
Всё еще.
Оно мерцает и упруго. Как походка блестящей черной пантеры, которую я видела. Она ходила мягко, медленно и угрожающе. Но не в клетке — я так не хочу. Что до непредсказуемого — то не могу предсказать, какой будет следующая фраза. В сердцевине, где я сейчас, в сердцевине слова ЕСТЬ, я не задаю вопросов. Потому что, если уж ЕСТЬ — то ЕСТЬ. Я ограничена лишь тем, что я это я. Я упругая сущность, отдельная от других тел.
На самом деле я не могу разглядеть как следует, где конец нити всего, что я пишу тебе. Думаю, мне его и не найти, — но я согласна и на тьму, где горят глаза шелковистой пантеры. Тьма — мой питательный бульон. Феерическая тьма. Я говорю с тобой, рискуя, что связь прервется: я подземно недосягаема для собственного знания.
Но я всё иду следом за собой. Мягкими, упругими шагами. Это какая-то тайна — этот лес, где я выживаю, чтобы быть. Но теперь мне представляется, что так и произойдет. То есть я непременно проникну. В тайну, разумеется. Я сама загадочна и пребываю в сердцевине, где передвигаюсь вплавь, как простейшие организмы. Когда-то я совсем по-детски заявила: я всё могу. Это было предвидением. Я почувствовала, что в один прекрасный день смогу сбежать и наплевать на все законы. Я упруга. Глубокая радость — тайный экстаз. Я знаю, как изобрести идею. Волнуюсь перед явлением нового. Но я знаю: то, что пишу, — всего лишь звук.
Когда я в этой сердцевине, у меня странное ощущение, будто я не принадлежу к человеческому роду. Многое надо сказать, а я не знаю как. Слов не хватает. Но я отказываюсь изобретать новые: тех, что существуют, должно хватать, чтобы сказать всё, что можно и чего нельзя. А чего нельзя, я и так догадываюсь. Если бы были силы. За пределами мысли нет слов: существуется. Мои картины бессловесны: они за пределами мысли. Здесь, на этой земле, где существуется, я чистый кристальный экстаз. Оно существуется, ты существуешься, я существуюсь. Я поражена своими химерами, всем мифическим, фантастическим и гигантским: жизнь сверхъестественна. Я иду с раскрытым зонтиком по натянутому канату. Иду до самой границы своего громадного сна. Чую ярость нутряных инстинктов: терзаемые внутренности ведут меня. Мне не нравится то, что я только что написала, — но я обязана принять этот фрагмент жизни целиком, ведь он со мной случился. Я чту всё, чем случаюсь. Моя суть не осознает себя, и потому я слепо подчиняюсь себе.
Я теряю мелодичность. Довольствуюсь трудной гармонией шершавых противоречий.
Куда я иду? ответ: иду.
Когда я умру, станет так, будто я никогда не рождалась и не жила: смерть стирает следы морской пены с пляжа.
Вот миг. А вот уже следующий.
И следующий. Силюсь перетащить будущее в настоящее. Шевелюсь внутри своих глубинных инстинктов, которые исполняются вслепую. И тогда чувствую, что я вблизи многоводных источников, лагун и водопадов. И я свободна.
